Три шамана или золотая баба

Алекс Линкевич


 «УДАЧА ВТОРОГО ПОРЯДКА»

История Первая
«ТРИ ШАМАНА, ИЛИ ЗОЛОТАЯ БАБА»

Книга первая
«ПОСЕЛОК»

Автор предупреждает, что необходимые для романа исторические экскурсы, сама история поисков «Золотой Бабы», а, равно и то, к чему эти поиски привели, являются, во многом, плодом фантазии, принадлежащей лично Автору, наравне с допущенными в романе ошибками, случайными совпадениями и неуместными сравнениями.


ПРЕДИСЛОВИЕ

Близка была разгадка тайны, и близок конец этой необычной, но в высшей степени похожей на правду истории. Оставалось только руку протянуть за призовым пряником.
И Вы уже протянули руку, вполне рассчитывая на заслуженную награду. Показалось, даже, что медового вкуса пряник захрустел и начал осыпаться карамельной эмалью в Ваших руках.
И это что, конец истории?
Нет, друзья мои – все только начинается!
Широкую улыбку Победителя погасил предательский выстрел, и он уже плыл в ледяной воде к желтой песчаной полоске далекого берега. Заканчивались силы, сводило судорогой мышцы, и поверхность воды виделась то сверху, то снизу. Снизу все чаще.
В последний, не момент уже – миг, отступили границы реального, и, выползая на пологий пляж, Герой, вдруг понял, что попал в сказку, трогательную сказку из своего  бесконечно далекого детства.
Хватит ли чистоты души и силы разума вместить вдруг открывшуюся картину волшебного Зазеркалья? Того Зазеркалья, в которое мы так боимся попасть, но из которого так не хочется потом возвращаться.
Нашему Герою, Андрею, из отчаянного племени журналистов, хватило и того и другого.
А, еще, госпожа Удача от него в этот миг не отвернулась, и только поэтому, Уважаемый Читатель, мы и узнали, как в наше удивительное время можно попасть в Историю, и не попасть при этом в Сводку происшествий.

Глава первая
ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ
Усадьба. – Кабинет редактора. –
Квартира журналиста.

Ласковое тепло уходящего «бабьего» лета.
Пауки закончили свою хитрую работу еще вечером, и теперь спали в своих уютных норках, дожидаясь, пока солнце не высушит их творение – сети из паутины. Вот они, по кустам и деревьям развешены - серебряные ниточки с нанизанными на них хрустальными шариками утреннего тумана.
Утро. И туманное и седое, все - как положено. Средняя полоса России. Красиво и спокойно вокруг. Природа ждала обещанного Гидрометом теплого дня.
В речной долине, в тени высокого, «коренного» берега, разлегся, по пояс в черной осенней воде остров, или, точнее островок, если принимать во внимание его размеры.
По берегу острова проросла кайма из обычных плачущих деревьев и низких, плотного переплетения кустов, похожих на малину. Не наша, не российская эта малинка, привезена была специально из Южной Америки, точнее – из Аргентины. Два-три уколола ее шипами, и все - оттаскивай очередного клиента похоронного бюро.
Глаз внимательного человека, если, конечно, ему удалось бы добраться до этого места, мог заметить, среди этих замечательных растений, и живописно раскрашенную композицию из простой колючей проволоки и, в дополнение, острые оцинкованные треугольники «Егозы».
Соединял два берега, острова и Большой Земли, мост. Весь в чугунном и бронзовом литье. Он пытался изо всех сил прикинуться столетним. Но заметно было, что сработан мост недавно, с любовью и умением, которыми, впрочем, отмечено все рукотворное на этом острове.
У въезда на мост, с той, «чужой», стороны, припарковались, на специально отведенной асфальтированной площадке, несколько плечистых машин с нержавеющим оскалом. Они гордились своими крутыми хозяевами и тем, что и сами не ищут в жизни легких дорог.
Другой конец моста, который на острове, упирался в закрытые дубовые ворота. Слева от ворот насторожилась красного кирпича будка с одним, внимательно прищуренным окном. Будка, это, конечно, условно. По сравнению с размерами других строений, общегражданского назначения на этом необычном острове.
У будки большой было бесплатное приложение – еще две будки. Поменьше. Эти предназначены, очевидно, для сторожевых собак.
Собак? Ну, да, можно было назвать этих зверюшек и собаками, если бы не старинная ирландская поговорка: «Пока гладишь – мил да хорош, не поладишь – костей не соберешь».
Есть подходящая история о милой собачке по кличке Геллерт. Слышали о такой? Ее английский король Иоанн Безземельный в 1210 году подарил принцу Уэльскому? А дальше – как в сказке.
Как-то принц уехал на охоту, а маленького сына, наследника, оставил гулять под присмотром верного Геллерта. Вернувшись домой, принц увидел, что у пса окровавлена морда, а малыша нет!
Что он подумал, вволю наскакавшись по дроковым полям, неизвестно. Может, и не думал ничего, просто выхватил меч и зарубил собаку. Выпил после этого изрядно. Потом пошел по замку с обнаженным мечом, в поисках врагов или недовольных его правлением и увидел, в одном из залов играющего с пустыми бутылками сына.
Рядом с мальчиком, на холодном каменном полу, лежала мертвая серая туша волка, у которого было вырвано горло. Волкодав – так стали называть таких собак. А принц, в горьком раскаянии, приказал воздвигнуть памятник Геллерту, а имя его внести в историю, которую Вам и рассказали.
Ничего не могу сказать, по поводу отношения собачек, живущих на острове, к волкам. Нет в этой местности волков, четвероногих, по крайней мере. Вывели их звери более кровожадные и ненасытные, хитрые, к тому же. Двуногие хищники.
И держали этих собачек на острове для другой цели – никого без команды не пускать на заповедную землю. И люди мордастые, и собачки, приставлены к резному мостику только для одного – не пускать! Или – не выпускать, это уж как прикажет Хозяин.
Хотя, и те и другие одинаково страшны только с виду и одинаково бесполезны в деле – просто зажрались, за годы безделья потеряли и нюх и сноровку.
Кстати, а где их хозяева? Так вчера шумели, веселились. Слышны были многочисленные тосты и приглашения к веселью, народные песни и, даже, под занавес - шансон. Веселые, привезенные специально из большого города, девки визжали в кустках и за кустами, на клумбах и в бассейне.
И вот, тихое утро! Слышно только посапывание острых носиков вчерашних хохотушек и солидное, раскатистое похрапывание их одноразовых ухажеров. Народ, предававшийся разврату, устал и отдыхает, восстанавливая силы и водно-солевой баланс. О вчерашнем веселье напоминал лишь зацепившийся за колючий кустарник запах шашлыка и ароматы дорогих духов.
Замер остров, и гости его, и стража. Ничто и никто не имеет права нарушить покой Хозяина. Хотя нет, нашелся отчаянный человек, вон, смотрите, по стволу одного из раскидистых деревьев сползает в траву фигура в серо-зеленом комбинезоне с небольшим водонепроницаемым мешком за спиной. Движения скованные, замороженные.
Что делал ты, человече, на этом дереве? Похоже, с вечера забрался ты на эти ветки, и ночь на них просидел, подобно филину, высматривая то, что тебе интересно. Какой такой интерес заставил тебя уподобиться этой мудрой птице?

Перед нами кабинет редактора газеты республиканского значения «ГАЛЬЮН ТАЙМС». Название это уловное, и ни к чему, особо, не обязывающее. Ни издателя, ни читателя.
Улучшает ли это название перистальтику кишечника – не знаю, но, аппетит, если ее, газету, читать за обеденным столом, испортит точно.
Содержалась газетка за счет населения, народа, составляющего население этой, во времена Советские богатой и процветающей Республики. То есть - финансировалась за счет бюджета и являлась, таким образом, «гласом вопиющего». Пожалуй, уточню – должна была бы являться! Грустно!
Из приоткрытого окна тянуло уже уверенным осенним холодком. Колыхались белые полоски тряпичного жалюзи. Редко-редко, через это колышущееся заграждение, прорывались капли косого дождя, смешанного с первыми снежинками и падали на запыленный подоконник. Там они оставляли следы, подобные метеоритным, такие следы можно увидеть на Луне, в хороший бинокль.
Два стола вдоль длинной стены кабинета. За ближним к окну столом сидел Редактор, возраста, пожалуй, предпенсионного. Его лысина соответствовала и возрасту и склонности к порокам и страстям. Очки, в тонкой золотой оправе, висели на кончике покрытого редкими колючими волосами носа. Стекла серые, дымчатые, но даже они не могли скрыть мешки под глазами Главного. Он читал и перекладывал листы бумаги с одного угла стола на другой.
При этом, сидящий за столом лысый человек еще и грыз кончик карандаша. Время от времени он смотрел на лежащие перед ним фотографии, смотрел на карандаш, менял его на следующий, из стоящего тут же стаканчика.
Нервы!
Редактор дочитал последний лист, передвинул с места на место фотографии и, подперев голову рукой, уставился на сидящего перед ним журналиста.
Вроде, нормальный молодой человек. То есть, человек у которого все в норме – рост, вес, наличие зубов во рту и надежды во взгляде. Нет, во взгляде еще читалась радость победителя. И улыбка у него – улыбка победителя. Широкая, не скрывающая торжество Победителя.
Видно, что парень молодой и жизнью особо не битый. Да и семьи, о которой надо заботиться ежедневно, в отличие от него, редактора, нет у Андрея. Так зовут журналиста.
Усмехнулся тут редактор своим мыслям, уточнил про себя: «В данном-то случае, его как раз и не звали. Салага»!
Не отводя от подчиненного взгляда, редактор поменял карандаш на сигарету. Закурил. Выпустил дым вверх и в сторону. Сизая струйка накрыла Андрея. Тот все улыбался.
- Николай Петрович, как?
- Ну-у, Андрей, ты даешь! – а что еще можно сказать, прочитав о таком и просмотрев такие фотографии?
Николай Петрович аккуратно, насколько он может это делать, собрал листы в стопку, выравнивая карандашом края.
- Я представил – что будет, если напечатаю… - он покачал головой. - У меня температура сразу на три градуса упала, от страха.
Редактор из-за стола прошел к мутному окну, глубоко вдохнул свежий, начинающий отдавать морозцем воздух.
Андрей подошел к Редактору, встал за левым плечом. Посмотрел на автомобильное стадо, мычащее у светофора там, на улице, далеко внизу.
- Люди, Петрович, спасибо скажут…
- Эх, Андрюша! Много ты знаешь о людях! Скажут они тебе… жди! – лицо редактора подернула кривая улыбка. - Да и вообще, смотрю - добрый ты какой-то…
- Петрович! Я-то, может быть и добрый, а вот этот…
Андрей вернулся к столу, взял несколько фотографий с «материалом».
- Посмотрите, вот. На его лицо, даже!  Такой, думаю, не может родиться от женщины! – он повернул фотографию так, чтобы редактор мог полюбоваться изображением. - Таких начальников делают по правительственному спецзаказу!
Андрей и Николай Петрович, через кабинет, смотрели друг на друга. Редактор встряхнул мышиной головой.
- Андрей, послушай, ну что ты плетешь, ну, начальник… Начальник! Областного УВД содержит гостевой дом, на каком-то острове! – он приподнял щуплые плечи, выражая и недоумение, и недоверие к увиденному. - А этот, как ты пишешь…
Редактор огрызком карандаша показал на стол.
Андрей понял, о ком идет речь:
- Петрович, у него на самом деле, ну, рот похож на железный капкан! - поторопился он оправдаться.
Он нашел на столе еще несколько фотографий, и показал их Редактору.
- А менты, мои знакомые раскопали. Два убийства за ним, в розыске федеральном. – Андрей реакции редактора не дождался и рванул правду-матку. - Потому и служит нашему борову псом преданным.
- Слушай, Андрей, а что ты так долго это держал? – перебил его редактор. - Ко Дню милиции, что ли берег?
- Видите ли, в чем дело, Николай Петрович, тема весьма щекотливая, – Андрей постучал себя по плечу, по несуществующему погону. - Тут проверять, да проверять надо было, чтобы не подкопались.
- Кто не подкопался бы, а, скажи – кто? – ответ был очевиден и редактор его не ждал. - Ладно, оставь материал. Почитаю еще. Подумаю…
Он понимает, что такой, стандартный ответ не удовлетворит молодого коллегу и начал лавировать, неожиданно даже для себя самого.
- Конечно, с одной стороны, пора уже… - Редактор посмотрел на портреты нового руководства. - Да и веяния, понимаешь ли, такие, что…
Редактор развел перед собой руками, пытаясь показать, какие именно веяния он имеет в виду, но, сказалось отсутствие практики, и пантомима не удалась.
- Давай, Андрей, иди пока, позову…
Редактор покосился вслед вышедшему журналисту, подождал, когда закроется за ним дверь кабинета. Чуть подумав, достал из нагрудного кармана шуршащую упаковку и заложил под язык таблетку валидола. Посмотрел с сожалением на карандаш, снял трубку телефона, набрал заветный номер.
Проговорил в трубку шумно, с хрипотцой:
- Дежурный? Это Николай Петрович, редактор «Гальюн Таймс». Генерал на месте?

Интерьер квартиры выдавал глубокое душевное одиночество ее хозяина. Андрей дома бывал не часто, набегами, ему и в голову не приходило пока заняться обустройством или облагораживанием своего жилища.
И мы по всей квартире бродить не будем – не позволит хозяин и врожденное благородство. Но, в одну из комнат заглянем, имеем право – по праву Читателя!
Хозяин расслаблялся. Сегодня его вечер, последний, прощальный и Андрей старался его провести достойно, чтобы запомнился надолго. Что для этого надо? Посмотрим. Через замочную скважину! Но, только, никому, понимаете, т-с…
 Вдоль одной из стен, закрытой до самого потолка турецким ковром, стоял приличного размера диван. Похоже, диван использовался время от времени и не заправлялся последние лет пять. В изголовье дивана интимно подсвечивало теплым оранжевым светом  бра, о двух рожках, красной меди.
Прислонился к дивану низкий столик. Из тех, самых, что называются сервировочным. На столешнице из толстого стекла, стояла фарфоровая (не фаянс!) тарелка с золотым ободком. На тарелке, золотом же отсвечивали куски крупно нарезанной, плачущей жиром скумбрии.
Золото завивалось в пузырьках, поднимающихся со дна двух пузатых кружек с пенным напитком.
А еще, золотистым загаром отсвечивали женские ноги. Длинные ноги молодой женщины, едва прикрытые халатиком, вызывающе раскинувшиеся по дивану. Она полулежала, легко приминая подушки, сухощавая и скуластая, со стаканом вина в руке.
Глаза у женщины раскосые, веселые и пьяные. По профессии она балерина, по призванию – подруга Андрея. Имя у нее простое и звонкое - Катя. Если называть полностью, официально – Екатерина Викентьевна Крепская. Она покачивала стаканом и смотрела вниз, на пол.
А на полу, по красно-коричневому, верблюжьей шерсти паласу, расстилалась волнами карта России. Много зеленого и голубого.
Андрей, с высоким, резного хрусталя, стаканом в руке, всматривался в ее разноцветье. Просвещал Катерину:
- Вот так Володя и сказал – до утра, чтобы смылся. Вот, друг! На хвост, говорит, генералу наступил, и вполне возможен летальный исход! Еще и записку написал, на любой рейс можно пристроиться.
Андрей взял одну монетку из кучки мелочи, лежащей на столике. А подруга отпила из стакана и отставила его на столик. Взяла кружку под белой пенной шапкой. Шапка белая, а напиток в кружке золотистого цвета, похоже любимого в этой комнате.
Андрей подкинул и поймал монетку, вроде как для тренировки.
- И не простит генерал, пришьют что-нибудь, и аля-улю! Так что, Катюха, выбираю место жительства! – улыбнулся счастливо.
Он пригубил из стакана, повернулся к расстеленной карте спиной, бросил монету через левое плечо.
А Катя уже устроилась в углу дивана поудобнее, вытянула свои великолепные ноги, в одной руке держала кружку, на длинном пальчике другой покачивался кусок рыбы. Блестели в свете бра ее острые коленки.
 Андрей повернулся посмотреть – куда позвала Судьба.
- Ну, и куда рванем? – он нашел взглядом желтый кружечек монеты.
На темно-зеленом поле Сибири. В центре. В глуши. Присвистнул:
- Ничего себе! Дай-ка еще разок…
Он бросил монету второй раз. Прицелился взглядом на закручивающийся в полете кружочек.
Сделал глоток из стакана. И хороший глоток!
- Далековато будет! – поморщился он.
Андрей протянул руку к книжной полке, достал увесистый том в коричневой обложке, открыл на нужной странице, прочитал вслух:
- Так, значит, «Западносибирская равнина, где расселились ханты, одна из величайших в мире. Возраст ее формирования – несколько десятков миллионов лет».
Он повернулся к подруге:
- Слышь, Катюха, миллионов! Так, дальше. «В долинах больших рек она почти идеально ровная и постепенно понижающаяся к северу, а на водоразделах многочисленных притоков всхолмлена. Увалы, гривы, гряды чередуются с западинами и лощинами».
Андрей посмаковал и вино и новые для него слова:
- Западинами и лощинами. Да уж! «Климат континентальный. Зимой – сильные морозы, часто за 50 градусов, метели, снегопады; летом бывает очень жарко, особенно в июле. В это время можно купаться и загорать».
- Купаться, загорать будешь. А меня здесь оставишь? – Катя обиженно зашмыгала носиком, посмотрела на Андрея укоризненно. - Совести у тебя нет!
- Девочка, милая, совесть я еще во втором классе променял. На пирожок с ливером, - Андрей наклонился и поднял монету с зеленого листа карты. - Или с капустой, уже и не помню!
Булькнуло в горле вино – глоток на всякий случай, наудачу.
- Ладно, Бог, говорят, любит троицу.
Он бросил монету в третий раз. Уже стоя лицом к происходящему действу. И в третий раз монета попадает в то же место.
Поднял монету, прочитал название, прописанное на карте рядом с маленьким черным кружком, почти точкой:
– Березово! Ничего себе…
Андрей вновь полистал страницы, нашел нужную, прочитал:
- Березово, так, основан, или основано, или основана «в 1593 году как крепость для сбора ясака - дани. То есть, заложен в царствование Федора Иоанновича - Тишайшего. Сооружать городок прибыли воеводы Микифор Траханистов, князь Михайло Волконский да письменный голова Иван Змеев, а с ними ратных людей триста человек».
Андрей, похоже, немало был удивлен этому факту:
- Триста человек! Всего! Ладно, почитаем дальше. «Получил статус города в 1708 году, благодаря двум церквям». Смешно! Церковь-то тут еще причем?
Он наклонился, поцеловал острую коленку.
- Вот это интересно, слушай, Кать: «первым именитым узником Березово стал в 1660 году князь Дмитрий Ромодановский». А потом понеслось: в 1727 году сюда был сослан князь Меньшиков, в 1730 – князь Долгорукий, в 1742 – князь Остерман.
Андрей присел на диван, поближе к женщине.
- Достойная компания, ей Богу!
Балерина, откинувшись на пухлую кожаную спинку дивана, все крутила и крутила на длинном тонком пальчике колечко золотистой рыбы. Она искала изящную, соответствующую ее профессии форму вопроса, тревожащего ее сейчас – почему это «он», мужчина, покидает «ее», женщину-мечту так легко и просто? Кто виноват, и что надо сделать ей, что?
Решение не приходило, пауза затягивалась, становилась гнетущей.
- Эх, Андрюша… - спохватилась она. - Где-то я уже слышала это.
- Да песня есть такая, про Андрюху, и печаль, типа, того, что жить не надо в ней, – Андрей понимающе улыбнулся и подмигнул подруге.
- В ней? Это ты о чем? О ком? Сегодня в это играем? Намекаешь? – женщина состроила бровь вопросиком, улыбнулась радостно, она интуитивно нашла чисто женское решение.
- И намекаю! И предлагаю! – Андрей поцеловал вторую коленку. Допил вино, подергал бровью в ответ. Рука его начала шаловливое путешествие по женскому бедру. Что-то нашла и погладила.
- А ты бы, Киса, - он не удержался от того, чтобы легко не «подколоть» подругу, кивнул в сторону кружки. - С пивком того, поаккуратней.
- Я? – удивилась Катя.
Андрей с удовольствием истинного ценителя, улыбаясь, разглядывал раскинувшуюся перед ним великолепную женщину. Не глядя на столик, поставил на него пустой стакан.
- Я, я! Плясать не сможешь скоро – растолстеешь!
Балерина, глядя на Андрея поверх высокой кружки, вытянула в трубочку яркие губы, смачно всосала пиво, облизнула рыбку в золотистой кожуре. Белая полоска пены зацепилась за ставшие вдруг заметными, усики, явно выдающие темперамент.
- Щас, все брошу… - она всосала в знак протеста очередную порцию напитка из кружки. - Да и калорий в нем нет. Так что ты зря, насчет… всего этого.
Балерина томно потянулась, вытянула великолепные ноги во всю длину, и сама же любуясь, смотрела на них. Отставляя свою кружку на столик, невольно задела стакан Андрея. В тихой комнате раздался прозрачный хрустальный звон.
- Ты точно едешь-то? - спросила она. - И когда теперь увидимся?
Демонстрируя, или на самом деле испытывая любовную истому, она, обсосав соленые пальчики, один за другим, потянула замок «молнии» на коротком халатике вниз.
- Ну? Может у меня, перекантуешься. Поможешь по хозяйству, - ее глаза, ставшие совершенно шальными, казалось, уперлись Андрею в самую душу.
- Видишь ли, в чем дело, - начал, было он объяснять, но уже заметил и пухлые, совершенно бессовестные губы, и подрагивающие в нетерпении длинные пальцы великолепной в своем желании молодой женщины, и открывшиеся перед ним белые кружева дорого белья.
Язык Андрея прошелестел по губам, ставших внезапно сухими.
- Классное у тебя, Катюх, хозяйство – грех не помочь!
Тень Андрея, а затем и он сам, накрыли Балерину.

Глава вторая
ОТРЫВ
Подъезд дома. – Салон автомобиля. –
Улица. – Трасса в аэропорт.

Медленно, очень медленно открылась дверь подъезда, оттесняя собою первый снежок и сгребая его в конусный валик. Лампа, висевшая над узким козырьком подъезда, давала тусклый оранжевый свет, в котором водили хоровод крупные, влажные снежинки.
В конус этого света, из темноты подъезда давно уже спящего дома, вышел молодой мужчина в модном пуховике, с большим портфелем светло-коричневой кожи. Андрей.
Час назад он выпроводил свою подружку, дав денег на такси и поцеловав ее на прощание в заплаканные глазки. Сам же быстро собрал необходимое, и бегом на выход, в аэропорт. Время, отпущенное верным другом на эвакуацию, заканчивалось.
Метрах в пяти, от двери спящего подъезда, там, в тупичке, рядом с мусорными баками стояла черная машина. Присмотреться, так стоит с вечера. Но, вот что странно, крыша и багажник под слоем снега, а капот сухой! Работал тихонько, почти неслышно движок. Вроде людям и не мешал, но, часами жечь бензин? Кому позволительна в наше рыночное время такая роскошь? Конечно, первое, что и пришло на ум - людям служивым, государственные интересы охраняющим.
Вот, посмотрите – и антенна специальная, суставчатая на крыше. И стекла как зеркала – затонированы насмерть. И вообще – ситуация!

Двое крепышей - «одинаковы с лица», коротали время в служебном автомобиле, как могли. Разделяла их служебное ночное бдение старенькая магнитола. Она тихонько хрипела узнаваемым голосом модный мотив.
Много ребята курили, и в салоне прочно утвердился сизый туман. «Инструкция» категорически запрещала им отвлекаться на что бы то ни было. Потому нет в служебной машине ни карт, ни телевизора. А разговоры просто так, ни о чем считались занятием женским, недостойным настоящих мужчин.
Как их звали? Да никак их не звали – приходили сами и всегда не вовремя! И смотрели в спину и дышали в затылок. Для простоты восприятия и чтобы не путаться, будем называть просто: Первый и Второй.
Сквозь запотевшее от волнения лобовое стекло, они смотрели на вышедшего из подъезда мужчину.
Первым (ну, так получилось!) подал голос - Второй:
- Выполз, наконец!
Некоторое время он молчал, рассматривая «клиента».
- Смотри-ка, ну, какой из него экстремист! – недовольно качнул коротко стриженой головой. – Ищет, наше долбанное начальство, ведьм по подворотням.
- Звони, не нашего это ума дело. – Первый на то и Первый, чтобы командовать. - Сказали – взять!
Второй взял трубку радиотелефона, установленного между передними сиденьями автомобиля. Нажал несколько, требуемых случаем кнопок. Передумав, положил трубку на место.
- Позвоню… когда повяжем. Нам же плюс, и премия!
- Ярар! Пошли! – согласился напарник.
Первый и Второй, поскрипывая казенными кожанками, начали выбираться из машины. Каждый со своей стороны автомобиля. Первый уже огибал машину, направляясь навстречу Андрею.

Андрей притормозил на свежевыпавшем снеге перед неожиданно вынырнувшей из автомобиля фигурой, в распахнувшейся кожаной куртке.
И утомлен был Андрей изрядно прощальным вечером с подружкой любимой. Утомлен он хмельными ласками, ласками и хмельными напитками вперемешку. Другой, на его месте, уже спал бы давным-давно радостным крепким сном вполне удовлетворенного жизнью самца. А этот – нет, не спал, рвался в аэропорт, спасая свою жизнь, был насторожен и сосредоточен на этой цели и задаче.
Потом, много лет спустя, Андрей будет задавать сам себе вопрос:
– А стоило ли?
И сам себе отвечал:
- А почему нет? Жизнь-то дается, прав был Николай Островский, только один раз! Чтобы ее достойно прожить, надо ее и беречь!
Потому и заметил он под курткой, внезапно появившейся перед ним в ночи фигуры, на ремне широком, кожаном оперативную кобуру. Кобуру, подмигнувшую ему в свете фонаря вороненой сталью. Заметил Андрей и антенну радиостанции на крыше автомобиля. А тут еще из открытой двери машины донесся скрипучий голос милицейской рации.
Первый хотел обратиться к Андрею задушевно, чтобы не спугнуть и избежать эксцессов, но, севший за время долгого ночного ожидания голос его выдал. Захрипел он не слаще милицейской рации:
- Гражданин! Мож…
- Да-а-а! – выдохнул Андрей.
Здесь необходимо упомянуть, что Андрей, до того как стал журналистом, учился в спецшколе флотской разведки всяким разведывательно-диверсионным премудростям. Кое-что запомнил и из курса рукопашного боя. Имеется ввиду не уличная кулачная схватка, нет! Приемы рукопашного боя включали в себя лучшие наработки таких видов борьбы, как самбо, карате, дзюдо, вольной борьбы и даже бокса. И уделялось их изучению достаточно времени, чтобы боец смог, при необходимости, в одно мгновение шоковым, травматическим, а то и смертельным приемом подавить противника.
Да и писал он, преимущественно на криминальные темы, общаясь при этом, с самым разным народом, часто охочим до грубых шуток. И никому из шутников, в голову не пришло бы назвать его «ботаником».
Мгновенно сложив два и два, Андрей получил единственно правильный, в этой ситуации, ответ и принял единственно верное решение.
Он бросил в лицо подходящему к нему, Первому, звякнувшую металлом связку домашних ключей и одновременно ударил ногой по дверце автомобиля. Дверь, в свою очередь, треснула по голове уже начавшего выбираться из машины Второго лобастика.
Первый, с неожиданным для его комплекции визгом, закрыл лицо руками, присел на корточки, сквозь пальцы проступала кровь, казавшаяся черной.
Второй, оглушенный ударом, молча выпал из машины на снег.
Андрей нырнул в машину, вырывал вместе со шнуром телефонную трубку и вытащил ключи из замка зажигания. Ключи забросил далеко в кусты, а сам, с портфелем коричневой кожи, рванул в сторону проглядывающейся между спящими домами широкой улицы.
Минут через двадцать, изрядно пропетляв по проходным дворам, Андрей стоял, переводя дыхание, под исходящим желтым светом уличным фонарем. Ловил ночное такси. Город большой, подражая Столице, начинал привыкать к ночной жизни и проблем с машинами, подъехать-уехать, не было.
И вот уже, весело подмигнув оранжевыми фонарями, притормозила рядом с ним веселая иномарка с какой-то геометрической фигурой на решетке радиатора. Таких машин сейчас в России – пруд пруди. Их даже больше, чем отечественных, из Тольятти.
Машина не из дорогих и престижных марок, но водитель, понятно, осторожен на ночной улице. Не открыв двери, спросил через щель в приоткрытое стекло:
- Тебе куда?
- Аэропорт, – Андрей наклонился низко, хотя никто и не мог его подслушать. - Только быстро! Плачу…
- Садись, раз быстро, - водитель пытался рассмотреть, насколько это возможно пассажира и его скудный багаж. - Опаздываешь, что ли?
- Да, типа, в Артек лечу… - уклонился Андрей от прямого ответа.
Водитель понимающе кивнул головой, втянул ее в теплую глубь машины.

Глубокая ночь. Черная дорога блестела первым ледком. Редкие машины слепили встречных собратьев нестерпимым светом «ксенона». Скрашивало дорогу мурлыканье популярного певца, или певицы – не разберешь, чьим сейчас голосом поют автомагнитолы.
Слева, по ходу движения машины, появились в высоте подсвеченные прожекторами буквы - ГИБДД. Под ними примостилась двухэтажная башня самого поста. Окна первого этажа светились дежурным, синим светом. Поперек дороги помигивал красными огнями опущенный на ночь шлагбаум.
Остановились, соблюдая ПБДД. Ждали. Дождались.
От здания поста, к машине, шел, не торопясь, человек в форме, похож был на сержанта. То есть, форма на нем сержанта милиции, но сам он формами похож был на, среднего размера, бегемота. Хотя все необходимые для выполнения служебного долга атрибуты были при нем - и палка полосатая и одышка шумная.
Андрей процедил сквозь зубы:
- А вон и они… Конечно, где капуста – там и козлы!
- Да уж, - водитель был вполне согласен с клиентом. - Вроде все в порядке, а неуютно. Как говорится - плох тот мент, который до столба не докопается!
Сержант, наконец, дошел до машины, смотрел не на нее, а в сторону города, процедил слова лениво:
- Проверка документов… и багажника, открывайте.
Сержант взял уже, протянутые ему документы, но отвлекся на яркий свет модных фар приближающейся, похоже, дорогой иномарки.
Быстро сунул, почти бросил кожаную книжечку с правами, попав точно в руки водителя, поспешил, радостно блестя глазами, навстречу уже хорошо видимому джипу.

Глава третья
ПОЕХАЛИ, ПОКОЙНИЧКИ!
Служебный вход. – Кабина самолета.

Длинное, приземистое здание городского Аэровокзала было ярко освещено изнутри. Атмосфера вокруг него шумела, шуршала, свистела и поскрипывала множеством разных технологических звуков и шумов, связанных с гражданской авиацией. Как непосредственно к ней, гражданской авиации, относившихся – высокий свист турбин и, ласкающий слух, рев турбовинтовых моторов самолетов, так и имевших косвенное отношение к серьезному делу воздушных перевозок, различных механизмов – снегоочистителей, топливозаправщиков, и прочих машин аэродромной службы. Все это сложное механическое хозяйство потребляло сотни тонн керосина, бензина и дизельного топлива. Переваривали мощные двигатели это топливо в горячих цилиндрах и выбрасывали его остатки сизым, синим, черным выхлопом в ту самую атмосферу. Так и хочется написать атмосфера через «э» - атмосфэра!
При этом вся механическая братия, пыхтела, стрекотала и сигналила. Каждый механизм по-своему, и всяк - на свой лад.
А, еще хрипели и переругивались между собой громкоговорители, принадлежащие различным аэродромным службам. Может, и не переругивались, просто - так они общались друг с другом.
Как цыгане в большом городе. Каким-то ветром их перенесло из необозримого свободного пространства ковыльных степей в каменно-бетонные джунгли. Все блага «цивилизации» - для них. Водопровод, душ и теплый туалет! Лифт! Телефон!
Живи и радуйся? Нет, выходили эти славные люди из удобных квартир на городские улицы, собирались у своих подъездов теплыми летними вечерами. Грустили и веселились. Изредка – пели.
Общались. Шумно. И, шумным своим общением пытались подавить, или заглушить неистребимую тягу к простору, к Свободе, в конце концов!
Проходя мимо этих замечательных людей, иной раз подумаешь все – наступает последняя секунда перед кровавым побоищем. Но, нет, обсуждали и устанавливали черноголовые красавцы и красавицы завтрашние цены на тапочки домашнего пошива, которые повсеместно продавали старушки, нанятые из толерантного местного населения.
Хватало в аэропорту и светового оформления. Везде горели оранжевые и, почему-то называемые «дневного света», лампы прожекторов, фонарей, и светильников, сигнальных столбиков на автостоянке и красные фонари на концах шлагбаумов.
Среди этого бесплатного, цвето-шумового бытия, наш герой - Андрей, подняв воротник пуховика, топтался, как конь, недалеко от решетчатой калитки. Над ней табличка -  «Служебный вход». Прислонился, в ожидании лучшей доли, к черной вертикальной трубе, коричневый портфель. Ожидание затянулось, и замерзающий портфель начал слегка заваливаться на правый бок.
Его хозяин посмотрел, завернув холодным пальцем рукав куртки, на «Командирские» часы.
- Рейс уже объявили. Должны бы уже быть… а, вот и они! – он уже заметил подходящих.
От здания Аэровокзала, подняв узкие воротники форменных шинелей и пряча руки в карманах, шли три человека. Судя по блестящим золотым галунам - Командир, Второй пилот и Бортмеханик.
Андрей засеменил навстречу людям в синих шинелях, доставая из внутреннего кармана заготовленную для этого случая бумажку. Обычную бумажку, писчую. Но были написаны на ней слова заветные, от человека нужного, с просьбой помочь и т.д. К обычной бумажке прилагались и знаки обычные - шуршащие денежные знаки. В количестве нужном и необходимом, ну, Вы понимаете!

В кабине самолета АН-24, за креслом второго пилота, на месте бортрадиста пристроился довольный успехом Андрей. В своем модном пуховике он еле втиснулся на узкое жесткое сиденье и с мальчишеским интересом посматривал по сторонам.
Посмотреть здесь, особенно человеку любознательному, было на что! Рычаги, выключатели или включатели, циферблаты и шкалы приборов. А на них – стрелки и стрелочки. И все это – вокруг! Справа - слева, снизу - сверху! Везде, везде вделаны - уделаны, встроены - пристроены какие-то умные приборы и приспособления для полета. Да, невольно сознаешь, глядя на все это великолепие, что человек не птица, и одних крыльев для полета ему мало.
Ко всем этим замечательным приспособлениям, мерцающим, щелкающим, сверкающим и жужжащим прилагался экипаж из людей знающих, на что и когда надо посмотреть или нажать. Или, нажать, посмотреть – потом, или наоборот. В нашем случае, это бортрадист, бортмеханик, второй пилот и Командир, отвечающий за все и за всех.
Кстати, вот и он, Командир! Зашел в кабину по-хозяйски, бросил косой взгляд на случайного пассажира. Первое впечатление его удовлетворило, он даже поощрительно подмигнул Андрею. Достал из-под форменного пиджака пистолет и положил его на какую-то специальную полочку, слева командирского сиденья. Сел на свое место и начал священнодействовать.
Командир пощелкал многими тумблерами, и еще одним. Самолет начал оживать, вот он захрипел бортовым переговорным устройством, следом прорезались голоса аэродромных служб.
Командир уже пробовал внутреннюю связь:
- Юля! Задерживаешь вылет! Смотри, прилетим на место, отшлепаю тебя по… – раздался шорох в динамиках, помехами называемый. -  Мешалкой.
Связью Командир, так и будем его называть, похоже, был удовлетворен. Он накрыл одним взглядом присутствующих в кабине, достал из-за спины, из кармана своего сиденья, бутылку водки. Поставил ее на полку, рядом с пистолетом.
Второй пилот и бортмеханик в это время щелкали каждый своими тумблерами, переключателями, выключателями, поворачивали краны и вентили, заглядывая при этом в регламентные карты.
Деловую суету мужчин нарушила вошедшая в кабину молодая девушка с крепким, выпирающим отдельными частями, телом - стюардесса Юля. Это к ней, пару минут тому назад, обращался Командир, грозя использованием кухонных принадлежностей для наказания.
А она не испугалась и, вот, зашла кабину с подносом. На подносе разная полетная мелочь – пузырящиеся серебром стаканы с  минеральной водой, красневшая на бутербродах икра.
Командир был доволен таким быстрым исполнением приказа. Одобрительно качнул седой головой. И о деле не забыл -  одной рукой продолжал нажимать свои хитрые кнопки, другой начал сворачивать винтовую пробку бутылки, предусмотрительно зажатую между колен.
С пробкой справился профессионально, тут же сделал пару здоровых глотков. Протянул руку назад, и Юля с готовностью вложила в нее бутерброд. Командир закусил, запил минералкой.
- Во! Это уже порядок! – крякнул он от удовольствия.
Довольный Командир передал бутылку вправо, второму пилоту, одобрительно похлопал Юлю по крутой попе. Та грубой ласке не противилась, даже выпятила свое крутое «достоинство», чтобы мужской руке было удобнее.
- Держи, Второй, за нашу мать – удачу! – провозгласил Командир.
Второй пилот с достоинством отпил, закусил, протянул бутылку назад – Андрею, показывая ему на поднос с закуской.
- Давай, земляк, за удачу! – улыбнулся Второй пилот.
Андрей, немало удивленный увиденным, решил поступать по известному, самому надежному принципу – «делай как все», и он с благодарностью принял эстафету.
- Благодарю! – и как все он отпил, из бутылки, передал ее через узкий проход бортмеханику.
Круг был завершен и ритуал окончен. Командир посмотрел внимательно на всех присутствующих в кабине, повернулся в кресле, занимая рабочее положение.
- Ну, полетели, покойнички! – скомандовал он.
Бортмеханику не понравилось, как изменилось при этих словах лицо Андрея и он, протянув руку через узкий проход между сиденьями, похлопал того по плечу. Попытался ободрить.
- Не бери в голову, шутит командир. Он такой у нас! А самолет этот – самый надежный, в смысле безопасности. Если что, спланируем. Крылья видел, как расположены? Это тебе не на Тушке валится с небес. Вот те – пикируют, а мы планируем! Чуешь разницу? Ну, давай, не переживай, полетели!
Андрей, глубоко вздохнув, откинулся в чужом сиденье, повернулся к близкому иллюминатору.

Глава четвертая
А В ЭТО ВРЕМЯ…
Шале. – Экскурс в историю: Тобольск.
Было одно местечко на свете, где запросто можно перепутать быль и сказку. Я говорю о той, бесконечно далекой, светлой до прозрачности, сказке нашего далекого детства.
Снег и горы. Много солнца. Часы и шоколад. Банки и Большой Андронный Коллайдер. Все было в этой стране. В Швейцарии. Но, даже среди этого «всего», попадались настоящие жемчужины. Например, горнолыжный курорт Гштаад.
Гштаад, элитное место, курорт для избранных, при этом полностью лишенный показного снобизма. Самая крупная постройка курорта – действительно шикарный отель «Gstaad Palace»На возвышался на холме, в центре города. И это все.
Остальные же домики и отели были построены в традиционном стиле альпийских шале, и деревянная резьба местных ремесленников придавала им особый, неповторимый колорит. Здесь, в Гштааде, было предусмотрено все до мелочей, для того чтобы жизнь отдыхающих протекала беззаботно и радостно.
Курорт расположен всего лишь в 80 км от Берна и в 150 км от Женевы и был знаменит широким выбором предлагаемых спортивных и развлекательных мероприятий, располагал трассами для катания большой протяженности, склоны гор оборудованы 60 подъемниками, что позволяло каждому выбрать стиль катания по душе.
Этот курорт – излюбленное место отдыха коронованных особ и звезд первой величины, бизнесменов и элитной публики, съезжавшихся сюда не только покататься на лыжах, но и для приятного времяпрепровождения. В Гштаад любил приезжать принц Чарльз. Здесь, в свое время, бывали и Майкл Джексон и принцесса Диана. И их можно понять.
В крутые горные склоны насмерть вцепились своими каменными лапами – фундаментами добротные деревянные дома. Они стояли в окружении вековых елей, аж, с семнадцатого века, вот их-то и называли здесь – шале. Раньше жили в этих домах простые, с детскими душами люди – альпийские пастухи и скотоводы.
Выделяла такой дом большая крыша с широким козырьком для защиты от снега, резные балконы, еловые, грубовато обработанные балки.
Вход в шале выложен каменными плитами. Входная дверь была найдена в антикварной лавке, тоже из семнадцатого века.
Нарочито простые фасады скрывали великолепный интерьер – стены из бруса, гигантские балки поддерживающие потолок, массивные деревянные двери.
На первом этаже обустроен просторный салон-гостиная, окна которого выходили на заснеженную долину. Здесь особенно выделялась большая софа, обитая шелком с цветочным рисунком, позолоченные деревянные табуреты, покрытые роскошным вельветом, инкрустированный костью стол в австрийском стиле.
В противоположном углу, рядом с картинами живописцев голландской школы расположился изящный венецианский столик восемнадцатого века. На его полированной поверхности возлежала, уникального бронзового литья, фигурка обнаженной женщины.
Есть ли настоящий стол? Есть, конечно, позолоченный стол времен Луи XIV.
Одну из стен, как раз напротив стола, украшало изысканное зеркало.
Хрустальной пирамидой величественно сияла люстра, изготовленная русским мастерами на заказ.
Жилище могло показаться прибежищем свергнутого с престола монарха, который успел захватить в изгнание некоторые предметы обстановки своего дворца. И вот почему.
Есть люди, которые переступают через законы, а есть такие, что вытирают об них ноги. Власть этих людей незрима, совершенно не терпит огласки и не любит публичности. Осуществляется она негласно и неумолимо. Все решения таких людей претворяются в жизнь, или в смерть, немедленно и неотвратимо.
Собравшиеся на сегодняшнюю встречу в Альпийское шале, имели неограниченную власть, каждый – по своему виду и направлению деятельности в Великой Криминальной Империи.
Необходимое уточнение. Законы, о которые вытирали ноги эти люди, это законы их родной страны, лежащей от Альпийских красот далеко на Востоке. Законы Швейцарии, приютившей их, соблюдались особенно тщательно и, даже щепетильно до тех пор, пока не затрагивались интересы Империи и тогда носы любопытных Буратин, всяких там журналистов – папарацци, отсекались решительно и насовсем.
Зная об этом, Автор не только, не решился бы заглянуть в эту уютную гостиную, но и не приближался бы к самому Гштааду километров на пять-восемь.
Однако, не заглянув сейчас в гостиную и не послушав, о чем говорят собравшиеся, мы многого не поймем из того, что ждет наших героев.
Так, заглянем и послушаем.
Спиной к столику, опираясь на него локтями, вытянув далеко ноги, сидел БАНКИР. Из примет – темные очки, в углу рта тлеет сигара.
Вокруг стола расположились на резных табуретах: МОНГОЛ – смуглый человек с бритым черепом, каменными руками и железными нервами;
ЛЕХА – молчаливый здоровяк со стеклянными глазами, под дорогим пиджаком синяя футболка с вязаными морскими узлами;
ПЕЛИКАН – сутулый, крайне худой, на голове седой ежик, во главе стола, напротив входной двери.
На мягкой софе устроились любители уюта:
АНТИКВАР – большой, грузный человек с постоянно улыбающимся лицом;
МАХНО – сухой, чернокудрый, круглые очки и цветной шелковый платок на шее делают его похожим на художника;
ИВАНЫЧ – далеко в возрасте, но в движениях быстр, щеки прорублены морщинами, породистый нос, свитер, брюки и туфли – белые.
Пеликан опирался руками в край стола, поддерживая, таким образом, поломанную сутулую спину. Сипел сердито:
- Берлога у тебя, Иваныч, как изба старовера.
- Почему это? Деревяшки што-ли эти… - Иваныч обвел взглядом интерьер своего шале.
- Ты, Пеликан, не в Туруханске, в Альпах сейчас! – это Антиквар подал голос со своего места.
- Понятно, что – заграница! – вновь засипел Пеликан. – А, вот, бревнышки то наши, русские!
Пеликан залаял сухим кашлем, вытер слезы. Присутствующие почтительно ждали. А он продолжал гнуть свою патриотическую линию:
- Листвянка, она ведь только в России произрастает!
Махно давно знал этого «патриота» и начал уже опасаться, что важный разговор может перейти в коллективное исполнение народных песен.
- Господа, господа, время… Ну, давайте уж ближе к делу! – поторопил он собравшихся.
- И то! – согласился с ним Иваныч. – Руслана ждать не будем?
Он посмотрел через стол на Монгола, изобразив бровями вопрос.
- Звонил, – Монгол ответил быстро и объяснил доходчиво. – Он еще в Базеле. Херова лавина на дорогу сошла!
- Ладно, – решил Иваныч. – Как говориться – семеро одного не ждут!
Он повернулся в сторону столика с бронзовой красавицей, разлегшейся на его поверхности, посмотрел через него в угол, где дымилась сигара, и где поблескивали в конусе света носки лакированных туфель.
- Давай, Банкир, твой выход! – пригласил он сидящего в углу.
- Да я отсюда, Иваныч, пару слов… - куда, действительно, Банкиру торопиться? Он повернулся к столику, придумывая, как бы пристроить сигару, и пристроил ее на край стола.
- Значит так, братва, молодые наши таланты, смена, так сказать, доломала шифр моего дедушки. Прочитали-таки, его записки!
- Во! – заколыхался на мягкой софе Антиквар, его улыбка распахнулась до ушей. – Я же говорил – не зря ребятишек в Англии учим!
- Да, да… - согласился с ним Банкир. – Ученье – свет, и так далее!
Махно в нетерпении поправил платок на шее, поторопил:
- Давай, Банкир, давай, брателло! Про дедушку! – он даже наклонился вперед, навстречу тому, что хотел услышать. – Ну, что он там, в натуре, написал про золотишко?
Его перебил Монгол:
- Кстати, братва, пока не начали о золоте. Договоримся сразу, что объявление в газеты давать не будем, справимся своими силами!
 
Экскурс в историю.
Тобольск.
Небольшой город на крутом высоком берегу. Софийский собор сиял золотом купола. Собор обнесен белой высокой стеной. Город каменный нависал над городом деревянным, над первым в Сибири театром, над домами, в которых родились Менделеев и Ершов, творил композитор Алябьев.
И крутояр, и собор, и разные городские строения отражались в свинцовых водах осеннего Иртыша.
К тому месту, где при царе-батюшке была пристань, острым форштевнем приткнулся небольшой, метров тридцати длиной, пароходик с черным корпусом. Надстройка шарового, серого цвета. Высокая мачта вынесена перед надстройкой далеко вперед.
По черному фальшборту белые буквы названия «Обь». Пароходик временами шипит сердито, не с того ни с сего выпуская струйки пара из совершенно неожиданных мест. А, еще пульсирует струя извергающейся из него воды. Будто поршневой насос откачивает воду из неглубокого трюма.
С берега на пароход перекинуты две широкие доски, сантиметров по пять толщиной. Страшно было смотреть, как они прогибаются под грузом: небольшими деревянными ящиками, которые, по двое, перетаскивают на борт «Оби» люди в черных шинелях.
Два офицера, тоже в черном, стояли у пирамиды из ящиков, наблюдая за погрузкой. Тот, что постарше, говорит с грустью:
- Вот и все, господин Шаблинский! Приплыли… - тут же уточнил. – Мы! А Вам еще плыть да плыть!
- Господин полковник! Куда на этом, - он показал на сопящий пароходик. – Можно уплыть? Пять метров ширина! Одиннадцатый год постройки! На две паровые машины четыреста сорок лошадиных сил!
- Бросьте, штабс-капитан! Берите пример с Адмирала, он весь Север исходил, во льдах, и ничего! Доплывете до Обдорска, а там вас англичане встретят.
- Встретят? – в голосе штабс-капитана послышалось сомнение. – Англичане?
- Встретят, не сомневайтесь! На Россию и всех нас им, конечно, наплевать, а, вот за золотишко они постараются.
- Владислав Станиславович, послушайте! Осень ведь, тысячи километров неизвестного пути впереди… а мы, с таким грузом, на этом…
- Послушайте, Николай Александрович! И, особо прошу – запомните, что я Вам сейчас скажу. – Седой полковник испытующе посмотрел на подчиненного. – Не зря Вас выбрали для этой экспедиции, понимаете – не зря, и особо! Золото, которое Ваша команда будет сопровождать, очень важно для борьбы, которую мы ведем за освобождение России. И оружие, которое мы купим за него, тоже важно. Но, послушайте внимательно, это золото нам важнее будет для другого дела, к которому можно приступать лишь лет через двадцать. Это дело, сегодняшнее, - полковник, широко развел руки, показывая на то, что их окружает. – Поймите, мы проиграли и надо думать о возрождении. Для этого понадобится много золота, и, если Вы заплутаете в протоках этой реки, а заплутаете Вы точно?
- Точно, господин полковник, я все понял!
- Так вот, груз надежно спрятать, пароход отогнать подальше и затопить, команде выходить в сторону Архангельска, через Урал.
- Владислав Станиславович! А где, по Вашему мнению, мы можем заблудиться, заплутать, как вы изволили выразиться?
- Пойдемте на пароход, Николай Александрович, покажу Вам точечку на карте и инструкцию передам от самого Адмирала, он знает эти края и людей, пойдемте!

Глава пятая
ВОЗДУШНЫЙ ИЗВОЗЧИК
Зал ожидания. – Салон АН-2. – Ледовый аэродром. –
Салон АН-2. – Ледовый аэродром. – Салон АН-2.

Много лет тому назад, если точнее, зимой 1953 года, жители маленького северного поселка Березово были разбужены ревом буровой на окраине поселка. Даже земля дрожала, с такой силой шел из скважины газ.
Следом забил фонтан финансирования нефте- и газодобычи. Потекли деньги, за ними появились люди, привезли вещи, построили жилье, нарожали детей, и своим трудом отсрочили, лет на тридцать, падение и развал некогда могущественной державы – СССР.
В те времена поднялась вся страна, воодушевленная близостью неожиданно свалившегося на нее сырьевого счастья. И потянулись через таежные болота, вечную мерзлоту, через сотни речек и рек, так называемые «нитки» газопроводов. Потянулись караваны речных судов по речкам, и названия-то которых были прописаны на картах не всегда.
Уренгой – Помары – Ужгород, с этого словосочетания начинались все новости Центрального телевидения и заседания Политбюро. Казалось, вся страна взялась за одно большое дело, общее дело.
Для руководства освоением территории, превосходящей, возможно, Францию, в центре поселка быстро построили добротное четырехэтажное здание, поселили в нем райком партии и райисполком.
Что еще построили? Гостиницу для приезжающих по вызову или с проверками и здание аэропорта, одноэтажное. С перспективой на дальнейшее развитие. Даже проект утвердили. А вот построить - не успели. Все время уходило на ускоренное бурение скважин, выкачивание газа и прокладку трубопроводов.
Получилось так, что люди прибывали, а возможности их обслужить, как пассажиров, остались на уровне средины прошлого века. И, как памятник несбывшимся мечтаниям, метрах в ста от приземистого здания аэропорта, стояло строение белого цвета, небольшое, двери с правой и левой стороны под кривыми черными буквами «М» и «Ж».
Полон был зал ожидания аэропорта. Ожидания чего? Наверное, ее – Погоды. Ее матушку, ее – царицу небесную, ждали около сотни пассажиров, расположившихся по всем углам и вдоль стен небольшого помещения.
«Зал ожидания», это уж так, Автор от себя добавил. Один в этом аэропорту был зал – и ожидания, и прилета-вылета, он же кассовый и досмотра. Буфет – тут же. К вечеру в буфете все съедалось и выпивалось. Особо озадаченные ожиданием и пониженным содержанием алкоголя в крови граждане, бегали по хрустящему снежку, за полтора километра, в ближайший и единственный в поселке круглосуточно работающий магазинчик.
Потом выпивали, закусывали всю ночь, а ночь – длинная, бежали опять за добавками, уже по очереди. Знакомились, если незнакомы были до этого. Но это – редкий случай. Даже самый легкий, поверхностный взгляд отмечал, что люди, собравшиеся здесь, если и не родственники, то, по крайней мере, хорошие знакомые и даже – добрые друзья.
Первое, что приходило в голову попавшему в зал ожидания – что это табор кочевой, цыганский табор, в северном, конечно, исполнении. Одежда и обувка, всех возможных цветом и фасонов. Расшита у многих бисером и украшена орнаментом, каждая закорючка и изгиб которого рассказывала о владельце все. Кто он и откуда. И, что важнее - откуда предки его, к какой фратрии принадлежали.
Люди в орнаментах собирались в отдельные стайки, вели себя вольно, на окружающих внимания не обращали, разве только – стреляли острыми глазами по сторонам и по «чужакам» в европейской одежде. Сидели и лежали на чем попало. Пить – почти не пили, фабрично-заводского производства напитки, конечно. «Сухой закон», однако! Что ели? Да все, чем успели запастись до наступления зимы. В основном, это балычок янтарный, крупными пластами нарезанный да длинные, похожие на ремни, полоски вяленой оленины.
Те, что не в мехах национальных, делились на две группы. Первая формировалась из приехавших с Большой Земли во времена «освоения недр» и потом, во времена «приватизации недр». И повзрослевшие их дети. Одеты были богато, со вкусом, мехов на них меньше, чем золота. Самая малость золота была, для поддержания колорита. Сидели они на пластиковых чемоданах с иностранными надписями. Пили дорогой коньяк из  маленьких рюмок-крышек именных фляжек. Говорили о кризисе.
Вторая группа «европейцев» золотом не блестела. Из всех мехов на них были лишь шарфы, скрученные и засаленные. Они, глубоко засунув помороженные руки в карманы курток из кожзаменителя, жались к трубам, проложенным на полу зала. Трубам водяного отопления. Вдоль них и лежали, или полулежали эти славные представители племени бродяг и искателей приключений, распространяя вокруг себя запах дешевой парикмахерской. Под собой, или за собой, прятали тощие рюкзачки. Разговаривать начинали только после того, как находили в трижды заштопанных карманах мелочевку на флакон одеколона, «Тройного» или «Шипра». На закуску у них ржаные сухарики, коричневые «Кольца кальмара» да рукава засаленных курток.
Отсидев и отстояв все, что только можно отстоять и отсидеть за трое суток, Андрей переходил от одной группы к другой, раздумывая – к кому бы прибиться, пристроиться к съедающему время разговору. Но, северные люди, просто так, не принимали в свой меховой круг чужих. Они замолкали, смотрели на подошедшего мужчину с явной готовностью помочь советом, но, не дождавшись от него вопроса, отворачивались.
Андрей не обижался, отходил, высматривал в зале таких же, как он одиночек. Журналист не может жить без общения, и он остановился, в конце концов, перед сидевшим особняком, на шкуре оленя, черноголовым мужичком.
Тот держал в руках открытую бутылку с зеленовато-желтой жидкостью, время от времени делая маленькие глотки. Ставил бутылку на бетонный пол зала ожидания, брал с расстеленной газетки толстый кусок янтарного балыка, обсасывал и откусывал тремя оставшимися во рту зубами очередную порцию истекающей жиром рыбки.
Остатки закуски, на  кожуре, в солдатский ремень толщиной, откладывал не торопясь, с достоинством, блаженно щурясь, оглядывался по сторонам и вновь тянулся рукой, с пальцев которой капал янтарный жирок, к заветной бутылке.
 Андрей, отметив золотящийся в смуглых руках аборигена кусок благородной рыбы, вдруг вспомнил свой последний вечер на Большой Земле, свою подругу – балерину с золотистой кожей длинных ног, свой хрустальный бокал, в котором так часто пенился хмельной напиток, свой диван, на котором они вместе радовались жизни. Все вместе, втроем. Он, Катька и пиво с рыбкой (считается за одного).
Боль и обида жестоко схватили его за горло, замерло дыханье, закипела в углу прищуренного глаза слеза. Почему, но почему все так? И, собственно, за что? За то, что даже не рассказал, а попытался рассказать людям о деяниях, с позволения сказать высокого милицейского начальника.
И эта попытка едва не стоила ему жизни, хорошо, друг известил о готовящемся покушении, успел Андрей «эвакуироваться» черт его знает, в какую глушь, он еще не разобрал, что к чему в этой исторической сибирской глубинке.
Застучали злые молоточки в висках, закипела кровь, сдобренная адреналином, зрение начало туманиться и руки сжались в крепкие кулаки. Неизвестно, в какую криминальную форму могла выплеснуться ярость, внезапно обуявшая Андрея, но к жизни его вернул мягкий говор сидящего на шкуре пьяненького мужичка.
А тот, наслаждаясь легкими житейскими радостями, вдруг увидел стоящего перед собой мужчину со сжатыми кулаками и яростным взором, будто обращенным в Смерть. Теткой с сельхозинвентарем мужичка не напугаешь, но не в традициях истинных северян оставлять человека в беде. Тут уж не нужны даже курсы доктора Литвака, ну, для того, чтобы понять состояние человека.
- Эй, дядя, будешь? – спросил улыбчивый мужичок Андрея и протянул ему бутылку.
Андрей вздрогнул, вернулся в настоящее, увидел перед собой бутылку. С удивлением прочитал черные буквы на зеленой этикетке: «Керосин осветительный», естественно, не мог удержаться от вопроса:
- Самогон? – он даже наклонился к мужичку.
- Что? – в свою очередь, мужичок, не понял вопроса.
- Самогон, говорю? Сам гнал? Зеленый почему, травку добавлял? – вопросы человека, только что вернувшегося к жизни, звучали резко в этой, почти домашней атмосфере зала ожидания.
- Ты чего, паря? – на лице мужичка заблудилась пьяная улыбка. – Керосин. Просто керосин.
- Брось! На керогаз ты, вроде, не похож? Так что это? – спросил Андрей.
- Говорю – керосин! – мужичок удивлен непониманием Андрея.
Андрей даже растерялся немного от такого душевного отношения к забытому в городах горючему. Он вдруг поверил мужичку и, не зная еще особенностей местной торговли, спросил, сморозив явную для того глупость:
- Слушай, а водку… обычную, не безопасней пить? Или вино, например?
- Тык, паря, хорошее вино, белое, нам не продают, - мужичок хохотнул, показывая трезубец коричневых зубов. - Сухой закон, говорят.
- Господи, в двадцать первом веке! Сухой закон в России! Я – торчу! – Андрей и действительно «приторчал» от услышанного. – Слушай, но керосин… потом, можно же обойти любой наш закон, как-то. Да попросить тех же летчиков!
- Парнишка как раз, бортмеханик, ну, который помогает с вином, - тяжело вздохнул мужичок. - Сегодня, как раз и отдыхает. И тепло сегодня, не получится вино!
- Ты… - Андрей даже не нашел сразу подходящих слов. - Погода еще здесь причем?
- Не сердись, ну, дядя, садись, давай, - мужичок, в свою очередь, удивлен был бестолковостью приезжего. – Видишь, снег идет, метель, значит градусов только пятнадцать мороза! Не могут механики вертолетное вино делать в такой слабый мороз.
Андрей схватился за голову, пытаясь понять - где, все-таки, находится суть того, о чем говорит это веселый косоглазый мужичок…
- Ладно, допустим, вино, - согласился он признать свою неосведомленность. – Но, мороз, бортмеханики, они тут при чем?
- Да просто все! – мужичок радостно начал делиться своими знаниями. - Льют механики ту жидкость, ну, из гидравлики вертолетной, на лом…
- Лом? – в голосе Андрея слышится сомнение.
- Лом, лом! А железяка-то промерзла, ну! Вся дрянь техническая на железе и откладывается, примерзает дрянь к железу! – в голосе мужика просто радостное восхищение находчивостью авиаторов. - А поверх этой технической дряни спиртик, струйками стекает в банку там, или ведро. Представляешь, дядя, целое ведро спирта!
- Нет, не представляю даже зачем столько. Не знаю… не шампанское же это!
- Нет, дядя, это тебе не Большая земля, вина здесь много не бывает, узнаешь еще, - мужичок все пытался растолковать приезжему реалии жизни на Севере. - Тут все должно быть свое, и жилье, и…
- Давай, спой еще! – перебил его Андрей. - И насчет угла, у тети, не забудь.
- Угла? Что, дядя, жить негде, - спросил мужичок сочувственно.
- Ни угла, ни кола и ни двора, - легко согласился Андрей.
- А что так? Секрет? Ну, не хочешь… - развел руками мужичок.
- Почему секрет… - тренированным мозгом журналиста Андрей мгновенно сообразил, как обосновать свое появление здесь, в глуши. – В газете я работал, но, там, знаешь, десять строчек в номер, двадцать… как телеграфист писал, существительные, да глаголы.
И Андрей, сам себе, удивляясь, буквально минут за сорок, рассказал, практически, первому встречному о том, что такое есть части речи, и чем упомянутые им существительные отличаются от глаголов. И о том, что душа его потянулась к высокому искусству, к потребности оставить на этой земле еще что-то, дополняющее следы от обуви. Рассказал и о том, что выбирал такое «место жительства», где он мог бы писать, не отвлекаясь на мировые проблемы, прущие с экранов TV. Место он искал, якобы, такое, где можно было бы жить, занимаясь только трудом писательским и заботами самыми насущными – еда, вода и тепло.
Любитель керосина слушал его внимательно и, дождавшись очередной паузы, перебил Андрея:
- Миша! – он протянул Андрею шершавую ладошку. – Все с тобой, дядя, понятно. Давай, однако, к нам поедем.
- Куда это - к вам? – задал вполне естественный для случая вопрос бывший журналист и пожал протянутую руку. – Извини, Андрей меня зовут.
- Ну, дядя, Андрей, к нам – это в Поселок, - Миша показал Андрею большой палец. – Вот такое место! Лучше – не найдешь!
И, подражая только что выслушанным им интонациям Андрея, смешливый мужичок, назвавшийся Мишей, рассказал, в свою очередь о том, что и сам там живет. И о том, что в поселковой школе нет учителей, а ребят учить надо, времена такие, что без знаний – никуда! О том еще рассказал Мишаня, что Поселок со всех сторон окружен водой, Горная Обь и многочисленные протоки сделали землю, на которой он стоит, самым настоящим островом. Акцент сделал хитрый мужичок на то, что только в Поселке Андрей сможет почувствовать себя настоящим мужиком. Тогда, почувствует, когда принесет домой или подстреленную дичь – глухаря или куропаток, или четверть тонны мяса - лося, или бросит небрежно в сенях своего дома с десяток муксунов, свежевыловленных, а то и нельму, килограммов тридцати веса! А? А – еще стерлядь, осетр сибирский, полагающаяся при этом икра? К мясу и рыбе закуски соответствующие – клюква и брусника, никогда не покидающие стол местного жителя. Что еще? Княженика, допустим, она же – северная земляника, самая ранняя в этих местах ягода. Она поспевает уже в начале июля. Ее кустики на всех опушках и полянах, цветет она розовато-сиреневыми или малиновыми цветами. Плоды у нее такого же цвета, а по аромату, говорят, не уступают землянике. Или морошка – удивительная ягода, которая растет только у здесь. Красивая, вкусная и полезная ягода. Придет весна и кочки на болотах покроются невысокими кустиками с белыми цветами. Летом на месте цветков созреют сначала желтовато-розоватые, позднее красные твердые ягоды. Похвалился Миша и библиотекой, и тем, что самолет зимой к ним, в поселок, летает по расписанию, если, конечно позволяет погода, два раза в неделю. А летом – можно на моторке, по протокам, часа за три добраться до райцентра. Если что, конечно, срочно, вертолет прилетит. С врачом. Своего врача в Поселке нет. Есть фельдшер. Хорошая женщина. У нее покупают настойку боярышника - «Боярку», считается она и лекарственным средством и деликатесом.
Под конец, совсем уже очумевший в море новой информации и принявший решение лететь именно в это Поселок Андрей услышал слова Миши:
- Лук-чеснок полезный, однако, овощ, но у нас не растет. Вот и зубы потому, - Миша потыкал пальцем по остаткам зубов. - Зато картошка, да, только у нас одних и растет, на всем Севере, большая, как голова ребенка. Правда не едим ее, только в крайнем случае, странная она какая-то, внутри полая и кожура такая же, как и снаружи. Даже ученые приезжали, смотрели! Чудно!

Андрей сидел на деревянной, весьма напоминающую парковую, скамейке, заменяющей привычные сиденья в этом древнем сооружении, взятом, похоже, напрокат в Музее авиации. Скамейка, по-другому это устройство «для удобства авиапассажиров» и не назовешь, расположена была вдоль салона. Напротив – точно такая же.
Что-то не хватает, подумал Андрей, вспоминая свою недавнюю жизнь в большом городе, городской парк, также стоящие скамейки и столик между ними. На столике, обычно, черные костяшки домино или шахматная доска. Старики вокруг столика. Жужжали и ругались, не обращая внимания на проходящее мимо подрастающее поколение. Жизнь ощущалась во всей ее прелести.
 А здесь стояла тишина. Тем более, казавшаяся странной, что люди, в этом маленьком самолете, все были родом из одного поселка. Ну, плюс один чужак.
Представляете самолет, заполненный односельчанами, где-нибудь в Центральной России? Но здесь, между собой, пассажиры почти не разговаривали, они  больше смотрели в хвост самолета, где пристегнутые широкими брезентовыми ремнями, затаились добротные, сработанные из тарной дощечки ящики со спиртным.
Пока вокруг самолета ходили люди в черных меховых комбинезонах, выполнявшие предполетный регламент и не тарахтел мотор, Андрей рассматривал попутчиков - десяток пассажиров в живописной меховой одежде, покрытой разноцветным орнаментом.
Весьма необычным, надо заметить, орнаментом - среди переплетения коряг и оленьих рогов, он высмотрел, на одном из малахаев, изображение человеческого глаза, выглядывающего из кольца Мебиуса. Точно, как на американском долларе.
Мысли его плутали и лениво путались: «Странные, мордашки… на кого же они похожи? Глаза, скулы, волосы… и этот знак на шубе, или на чем? Надо будет спросить – как называется. От бутылок… не отрывают взглядов, не видели никогда, что ли?»
Зачихал, наконец-то, закашлялся простуженный мотор, начал свое нехитрое дело – развивать крутящий момент и обеспечивать тягу винта. Скоро повеяло легким теплом из решеток под ногами и в таком убогом на дизайнерские решения салоне стало удивительно уютно.

Поселок, в который так легко, поддавшись сладкоречивым уговорам Миши, согласился лететь Андрей, стоял на острове. Острове, в том смысле, что вокруг него была вода – сама Горная Обь и протоки ее. Протоки не широкие, но многочисленные. Местами они сходились – сливались, образуя самые настоящие озера, и разделяли остров и коренной берег Оби десятками километров самой пересеченной и непроходимой местности, какую только можно было себе представить.
От райцентра до поселка лететь что самолетом, что  вертолетом минут пятьдесят. Самолет, как и говорил Миша, выполнял полеты по расписанию, вертолет – по желанию начальства или в связи с чрезвычайными обстоятельствами. Привыкшие к воздушному транспорту местные жители часто использовали его для самого простого и желанного дела – летали в райцентр для пополнения спиртного. Делали это так же привычно, как жители средней полосы России ходили в сельмаг.
Полоса льда, в двух километрах от Поселка, небрежно расчищенная от снега, чернела в обрамлении снежных валов. Лед на реке, в это время, толщиной был уже за метр и вполне выдерживал те самолетики, что своим вниманием не обходили ледовую полосу.
Подо льдом взлетно-посадочной полосы – черно-коричневая вода, глубина реки здесь метров двадцать. Над полосой, со стороны Запада, нависал высокий, метров пятнадцати, желтый берег, с вечнозеленой каймой из сосен и кедров.
Под самым берегом, прячась от постоянно дующего в это время ветра, стояла группа местных жителей, естественно, в мехах. Молча курили, поблескивая антрацитовыми глазами.
Чуть в стороне от людей, лежали в снегу веселые сибирские лайки, белые, как сам снег. Уши острые, глаза голубые, носы – черные.
Еще дальше, в десятке шагов, маленьким оранжево-красным табунком паслись снегоходы – самый распространенный и удобный в этих местах зимний транспорт.

Пассажиры АН-2, люди с глазами острыми, но лишенными проблесков разума, все смотрели и смотрели на затянутые брезентовыми ремнями ящики с «огненной водой».
Андрей же продолжал рассматривать своих, так необычно обретенных, односельчан:
«Батюшки, а это кто, девчонка? Тоже, ничего себе… не пропаду, значит в этой глухомани, как только разговаривать с ней… о чем?»
Он задумался, или замечтался о приятном, повернулся к маленькому иллюминатору. Что увидел там? Необычайное, ослепительной голубизны небо и такую же, ослепительно белую равнину внизу, в морщинах проток, речек и ручьев, отороченных, по берегам, черными полосами кустарника.
Черная оторочка переплеталась, сходилась и расходилась во множестве мест, переходила в острова зимней растительности и вновь делилась на ниточки, которые разбегались затем в разные стороны.
Андрей, удивляясь увиденному, шептал в стекло иллюминатора и по толстому стеклу разбегались морозные узоры:
- Летим и летим! И ни домика! Как поле, прочерченное бороздами… нет, скорее, как тельняшка… великая сибирская низменность…
Вдруг он заметил, как слева, вдалеке, у самого горизонта, появилось и быстро начало расти пятно, похожее на клубящееся облако: «А это что? Как облако… над Мадейрой… но тут, вроде нет гор…»
Андрей уже вплотную прильнул к холодному стеклу маленького иллюминатора и готов был выдавить его крепким лбом – настолько интересно закручивалось действо там, у горизонта. Закручивалось, почти буквально.
Все видели утекающую из ванны воду? Помните эту воронку? Так вот, подобная воронка, только двусторонняя, сгустилась – свернулась в прозрачном морозном воздухе. Одним, широким концом она держалась за землю, второй конец, подобно хоботу слоновьему, описывал кривые, приближаясь к самолетику. Точно, как техасское торнадо.
- Чернеет быстро… Черт побери! Молния! – воскликнул, не удержавшись, Андрей.
Он заметил, как из центра воронки вырвались несколько сверкающих шаров – один большой в центре и четыре, или шесть маленьких выстроились вокруг него крестом. Вот они крутанули быстрый хоровод, объединились в кольцо и выплюнули, выстрелили в самолет блестящей стрелой.
Самолет вздрогнул от удара. Его, вместе с содержимым, швырнуло вправо – влево, вверх – вниз. Люди в мехах попадали со своих мест, повалились на пол, на свои и чужие шмотки. Разбились бутылки, вывалившиеся из ящиков. Сладковатый, острый запах спирта мгновенно заполнил тесный салон.
Андрей увидел, как зажмурила глаза от страха Девушка в мехах и вцепилась насмерть в скамейку пластикового сиденья. В ее сторону наклонилась пирамида из спиртовых ящиков, вырвавшихся из плена брезентовых ремней-обвязок.
Мысль Андрея обогнала – все-таки журналист! – карающую молнию: «Все! Капец! Приплыли! Стоило за этим… на край света…»
Он вскочил, в прыжке успел накрыть маленькую девичью фигурку и принял на свою спину удар ящиков.
Замолчал мотор самолета. В наступившей тишине стал слышен резкий свист ветра в растяжках крыльев.
Самолет резко, почти падая, пошел вниз.

Вдруг навострили острые мохнатые уши собаки. Ожила вся меховая группа, встречающая самолет. Глядя то на собак, то в сторону Запада, откуда ожидается самолет, одетые в меха люди начали стрекотать на своем мелодичном птичьем языке.
Серо-зеленый самолет из поднебесья свалился на них внезапно. Он как бы скатился с высоты в сторону ледовой полосы.
Стрекочущие люди замолчали, через секунду бросились врассыпную. Собаки, часто оглядываясь на хозяев, бежали впереди разноцветных меховых колобков.
Самолет же, не дотянув метров сто до расчищенного участка льда, тяжело задел за снежный сугроб, задрал хвост, уперся лопастями винта в снежный вал, растолкал и перескочил через него, звонко плюхнулся дюралевым брюхом на лед и заскрябал по нему, заскрипел, оставляя на льду борозды и царапины.
Меховые же люди, сделав широкий круг по заснеженной реке, дружной голосящей ватагой возвратились к остановившемуся самолету. Охватив его полукольцом, ждут продолжения.
Осторожные собаки предусмотрительно спрятались за невозмутимыми снегоходами.

Андрей, хватаясь за брезентовый ремень, чуть ранее крепивший ящики с бутылками, поднялся с мехового бугорка, на который стала похожа испуганная девушка. Помог встать и ей. Осмотрелся в отсеке.
На полу самолетного салона, среди живописно разбросанных вещей, лежали люди в мехах. Они не кричали и не возмущались. Они провожали блестящими взглядами катающиеся перед ними по бутылки с прозрачной жидкостью. «Огненная вода»!
Кто-то, из самых находчивых пассажиров, уже пропитывал вязаный шарф в луже спирта, собравшейся у двери. Тут же его и обсасывал, кривясь и морщась. Занюхивал при этом меховой рукавицей – «шубенкой».
С лязгом распахнулась дверь кабины. Появился в овальном проеме двери Второй пилот с бледным, испуганным лицом. Он нашел взглядом Андрея, единственного стоящего в салоне самолета человека.
- Эй, товарищ, помоги! Беда тут у нас! – прохрипел он пассажиру.
Андрей отбросил в сторону грязные брезентовые ленты. Прошел, обходя лежащих людей в мехах, по салону к пилотской кабине.
- Что надо делать? – спросил он пилота.
Второй пилот, с остекленевшими от страха глазами, показал дрожащей рукой на кресло командира самолета.
- Во-во-вон… там… - голос его сорвался, пилот замолчал.
Андрей, отстранив летчика, заглянул в кабину и увидел страшную картину: Командир сидел в своем кресле,  голова его была откинута далеко назад. На, угольной черноты, лице сияла белозубая каменная улыбка. Глаза, из кровоточащих глазниц, свисали на жгутиках нервов.

Глава шестая
ДВА ДОМА
Дом шамана. – Дом напарника. –
Двор дома. – Дом напарника. –
Экскурс в историю: Золотая Баба.

Окна, размером в книгу, как крепостные бойницы, прорезанные в толстых стенах из лиственницы, смотрели на все стороны света.
Высокий, почти до колен, порог. Дверь и косяки были обиты оленьими шкурами. Понятно, что не для красоты и, тем более не для удобства так придуман и устроен вход в жилище Шамана, духовного владыки территории размером с приличное европейское государство.
Места эти, отличали от обычных мест обитания, так называемых нормальных людей, короткое жаркое лето, с разной насекомой сволочью, кровососущей и мясоедящей, и лютой зимой, когда морозы за сорок стоят неделями в долине Великой реки - Ас. Они вымораживали и чувства и мысли, от них трещали и лопались стволы деревьев и деревянные стены домов.
Был, конечно, в этом и большой плюс – проживая здесь, можно было не опасаться интервентов и прочих захватчиков, а, также туристов, просто любопытствующих или интересующихся чем-то профессионально. Посторонних и случайных людей, если выразить это короче.
Народы, населяющие эти места, жили здесь не века – тысячелетия! Археологи уверены, что человек появился в Западной Сибири в шестом тысячелетие до нашей эры! Представляете? В те времена, когда в далекой жаркой стране только начали писать первые главы Библии!
Жилища тогда были очень простыми, их даже и не жилищем называли, а жилищными ямами. Скорее – полуземлянки, заглубляемые в землю, примерно, на метр. Очертания прямоугольные, площадью около пятидесяти квадратных метров. Как двухкомнатная современная квартира. Очаг-костер устраивался в центре. С южной стороны в жилище вел углубленный вход-коридор.
Переселившись из землянок в наземные дома, аборигены сохранили принципы устройства теплосберегающего помещения. Потому и пороги «по колено», и маленькие окна и еще несколько забавных по форме, но совершенно необходимых для жизни устройств и приспособлений.
Слева от входной двери, беленая известью печь потрескивала кедровыми полешками. За печью была устроена спальня хозяина. И тепло и уютно и скрытно. Да и выход запасной, посторонним не ведомый, наверняка был.
Напротив входной двери, у стены стояла высокая «железная» кровать. Выкрашена была синей эмалевой краской. Никелированные пруточки и шарики, приваренные к ножкам трубки, делали ее выше на полметра. Застелена белой оленьей шкурой.
Такая же шкура висела на стене, над кроватью. В средине шкуры красовалась оленья голова с кустом рогов и выпученными черными глазами.
Под глазами оленя блестели черные глаза Дочери шамана. Она полулежала на кровати, укрывшись очередной оленьей шкурой.
Между кроватью и дверью, посредине комнаты, стоял квадратный стол, под оранжевым, низко висящим, абажуром. У стола один табурет.
На табурете, в меховой жилетке по красно-черной клетчатой рубахе, отглаженных брюках и белых унтах сидел сам Шаман, Артем Андреевич – возраста неопределенного, но почтенного, седые космы до плеч.
Его глаза, почти затерявшиеся среди морщин бронзового лица, не отрываясь, смотрели на подручных. Двое в мехах, сидели на корточках, справа от входной двери, прислонившись спинами к стене.
Широкие скулы мужчин были обтянуты коричневой, задубелой на ветру и морозе, кожей. Черные, проволочной жесткости, челки закрывали лбы до самых бровей. Два пальца лоб – два пальца челка, говорили про них.
А они дымили папиросами и довольно щурились. Это были два местных жителя, два, можно сказать, аборигена – Коля-Коммунист и Иван. Самый внимательный взгляд не нашел бы и трех отличий в облике этих персонажей. А Шаман их различал и еще как различал!
- Ты, Иван, сам-то видел молнию? Мне вон, дочь рассказала, как… - начал он расспрашивать подручных.
Перебивая отца, застрекотала с высокой кровати востроглазая девчушка:
- Думала – об землю ударились! Все полетело! Чуть ящиком с вином не придавило! А новенький, он видел, говорит… - она замолчала также внезапно, как и начала говорить.
Иван глянул на нахальную девчонку сурово, но с оттенком уважения – дочь шамана, как-никак!
- Однако, Артем Андреич, самолет я смотрел. Нет, молнию не видел.
Он покачал косматой головой, разгоняя свободной рукой сизый дым перед собой, толкнул коленом соседа – продолжай!
Тот, дождавшись своей очереди высказаться, завелся с пол-оборота.
- Я тоже не видел. Слышал! Как стрела – «вжи-и-х», а потом, «ба-бах»! Мы как побежали все, - засмеялся взрослый ребенок. - Чисто олени!
Друг его, Иван, подхватил:
- Собакам, однако, хорошо – четыре ноги, быстро бегают!
Черноголовые мужчины засмеялись тем самым, скрипучим смехом, простуженных, еще до своего рождения, прирожденных охотников.
Шаман усмехнулся. Подпирая голову рукой, он смотрел на стол с разложенными на нем бумагами с пиктограммами и магическими знаками.
- Да… уж! С двумя ногами собаки не дают нам покоя! Все ближе к сердцу земли нашей подбираются, - Шаман водил покрытым трещинами, черным пальцем по столу. - Тяжко мне. И летчика жалко, человек он. И не виноват. А Старшие, похоже, рассердились.
Коля-коммунист уловил невысказанную мысль хозяина дома.
- Посмотрим за новеньким, Артем Андреевич? К механику его поселили. Учитель и механик, грамотные они! Спирт будут пить, говорить громко, – показал на товарища. - Послушаем вон, с Иваном.
Тот согласно кивнул головой, и оба уставились на Артема Андреевича, ожидая команды «Фас!».

Представьте себе просторную, с избытком просторную для проживания одинокого мужчины, квартиру в доме, срубленном из кедрового бруса. Впечатление такое могло бы сложиться – срубили и бросили его в сугроб. Ни подвесного или натяжного потолка, нет и «евроокон», нет ковров – паласов на полу и стенах.
Украшают стены, поднявшийся на метр от пола, тонкий слой инея. А в щелях пола лежал просто утоптанный снег, по окнам – лед.
Справа от входной двери висел алюминиевый рукомойник над зеленым эмалированным тазом.
Слева, на вбитых в перегородку гвоздях, вялилась верхняя одежда владельца дома, местного механика, к которому временно подселили Андрея.
Перегородка была густо обклеена, можно сказать - заклеена фотографиями красавиц и сюжетами с их участием, естественно, самыми откровенными. За ней, перегородкой, переодевался и приводил себя в порядок этот самый механик. Оттуда он и кричал Андрею:
- Здорово! Еще один белый человек появился! Подожди, валенки парадные найду.
Андрей, ожидая его появления, осматривает жилище, которое ему предоставил местный рыбколхоз. Да, все в этом поселке при рыбколхозе - магазин, пекарня, фельдшерско-акушерский пункт, клуб с библиотекой и даже школа.
В школе, где Андрей был так радушно встречен, журналист, как-никак, числилось всего двадцать учеников, в восьми классах, два учителя и воспитатель, женщина из местных. Директор, сам из бывших диссидентов, в душу не лез, лишнего не расспрашивал, посмотрел трудовую и предложил нашему герою вести уроки истории, русского языка и литературы.
Андрей, понятно, не отказался и искренне поблагодарил директора за понимание и радушие. «А что отказываться, - думал он, - на самом деле? Приличная зарплата, куча льгот, бесплатное жилье и дрова в любом количестве».
Сначала его смутил пункт один, в Трудовом договоре, касающийся снабжением водой, но директор разъяснил, что вода имеется в виду та, что привозится два раза в неделю на низкорослой лошадке и надо будет обзавестись парой двухсотлитровых бочек, чтобы хватило до следующего привоза.
- Впрочем, - добавил директор, - вода всегда под рукой, Обь в километре, а там прорубь. Остается поставить на санки флягу, и вперед!
Фантастика! Экзотика! Находка для журналиста, пусть и бывшего. Хотя, журналисты, как и представители некоторой, некогда славной категории служащих, «бывших» - не бывает!
Итак: в поселке 120 дворов, 364 человека, из них 22 – «белых». Остальные – коренные, аборигены, можно сказать.
Общество поселковое состояло из нескольких родов, ранее владевших каждый своей территорией и ресурсами, находившимися там. Определенными протоками и заливчиками, охотничьими угодьями, кедрачом и заросшими клюквой болотцами.
При Хрущеве произошло укрупнение колхозов. Людей согнали в один поселок, расположенный почти в Геометрическом Месте Точек, равноудаленном от центров прошлых владений. Пытались наладить управление через Советы. Не удалось. Не прижилась советская бюрократическая система. Поневоле вернулись к проверенной веками методике – общинному самоуправлению.
То есть, государство попыталось сделать хорошую мину при плохой игре, ввести плановость и управляемость в процесс, которым люди, на этой земле, занимались и без него в течение тысячелетий! И управление этим людям нужно так же, как медведь, собирающийся сесть на муравейник.
Как всегда, свои плюсы и свои минусы, были в этой ситуации, потому и необычной ее нельзя было назвать.
«Поживем – увидим, - решил для себя Андрей. – Бог не выдаст, разберемся!», подписал Трудовой договор, даже получил «подъемные» - три месячных оклада и жилплощадь в квартире, которую сейчас и обходил, осматривая. Особо смотреть, конечно, не на что, но для вчерашнего жителя большого города все было интересно.
Вот - языки желтого пламени, вырывающиеся через круглые отверстия в чугунной дверке исполинской печи. Неизвестный, но явно неистовый мастер, с десятком подмастерьев, выстроил ее строго посредине квартиры.
От печи отходили дощатые перегородки, разделяющие весь объем квартиры на три большие части:  то, что можно назвать залом с прорубленной дверью в комнату, отведенную Андрею; комнату его нового товарища и кухню.
На кухне, вдоль стены, лежали, кедровые поленья метровой длины. С них начинали стекать грязные ручейки тающего снега.
К стоящему у окна небольшому столу притулились две табуретки. На разных концах стола стояли две зеленые эмалированные кружки с водой и, пока еще пустые, граненые стаканы. Между ними тарелки штампованные, алюминиевые, в одной - куски вареного мяса, в другой – ломти хлеба, на толстом фанерном кружке - черная сковорода с длинной ручкой.
Если, допустим, наклониться и заглянуть под стол, то можно было увидеть зеленое, тоже эмалированное, ведро, на три четверти наполненное красно-коричневой замороженной клюквой. В замороженную ягоду была воткнута бутылка с крупной надписью на этикетке «Спирт питьевой».
Андрей не поленился, заглянул, прочитал название неведомого на «Большой земле», большинству россиян, напитка:
- Ну… слов нет! – восхитился и удивился он.
В этот момент, не давая развиться удивлению Андрея до состояния болезненности, на кухне появился Напарник по квартире - высокий, худощавый, русый, усы топорщились офицерской щеточкой. Взгляд внимательный, вокруг рта и постоянно прищуренных глаз пролегли ранние морщинки.
- Ну как, осмотрелся? Впечатляет? – спросил он.
Что скажешь после всего увиденного на столе и под ним? И Андрей только широко развел руками.
- Я думал тут, точно, как ссылка будет. А так то – что не жить! – он показал на стол. - Столько еды! И…
- Ну и правильно! – одобрил Напарник. - Жить можно везде, а здесь – тем более. А, насчет еды, и всего связанного с этим понятием, так это только русский человек может отличить еду от закуски. Так что - давай за стол! Знакомиться, так сказать.
Они присаживались за стол солидно, похоже было, что устраиваются ребята надолго.
Напарник, по праву хозяина, налил, примерно, по полстакана прозрачного напитка, поднял свою посудину на уровень глаз.
- Ну, давай знакомиться, я - механик местного колхоза. Можно просто – Юра, - представился он.
- Просто, Андрей, – Андрей задумался на десяток секунд. - Был журналистом. Кем стану…
- Человеком станешь! Жить научишься и любить ее, жизнь, то есть. – Юра потянулся к нему стаканом, предлагая чокнуться и выполнить, таким образом, утвержденный на российской земле ритуал знакомства. - Ну, давай, за жизнь!
- Давай, за удачу! – поддержал его Андрей.
Юра выпил одним глотком, выдохнул огненный спиртовой дух, помахал перед собой свободной рукой, закинул в рот горсть замороженной клюквы. Получив первую возможность говорить, он спросил ни о том, кто и откуда взялся его новый товарищ. Этот был бы понятен, но Юра начал спрашивать о том, о чем и сам Андрей не знал, и очень хотел бы узнать.
- Эффектно ты, Андрюх, появился! Вот уж точно – с неба свалился! Что это было-то? – он стрельнул испытующим взглядом на Андрея. - Мужики наши… какие-то сказки рассказывают.
Юра, в ожидании ответа перешел к печке. Достал пачку папирос, присел на корточки, прислонившись спиной к горячим кирпичам, закурил.
Андрей дожевал кислующую закуску, поморщился.
- Можешь мне не верить, Юра, я и сам этому не верю, просто расскажу, как было, – он протянул руку к сковороде.
- Ну! Давай! – поторопил его от печки новый друг.

Морозное небо блистало яркой россыпью северных звезд. Между ними бродила замороженная Луна. Хотя и была она покрыта туманной, предвещающей дальнейшее похолодание каймой, но достаточно хорошо освещала черную глыбу жилого дома, вросшего по самые окна в сверкающий синевой снег. Столб белого дыма из его печной трубы уверенно подпирал небосвод.
Два светящихся в ночи окна были видны издалека. До половины, вместо занавесок, они прикрыты намороженным льдом. Из окон на снег, окружающий дом, падали длинные, изломанные дорожки желтого света.
Справа и слева от окна кухни, вдоль стен дома, лежали две фигуры, в мехах. Они похожи были на два безмолвных бревна. Но, бревна эти - с ушами. И ушами любопытными, прикрытыми лишь черными, проволочной жесткости волосами, фигуры прижимались к наличнику окна. Странно, что при этом они совершенно не боялись отморозить эти весьма уязвимые органы чувств.
Не боялись они отморожения и, тем более простуды, даже после того, как «приняв на грудь» два-три литра настойки из морошки, засыпали в снегу, не добравшись до своего дома. Лежит такой, в мехах, голова не покрыта ни чем, волосы вмерзли в лед. Лежит на спине, широко раскинув руки, и похрапывает.
Картина маслом!

Юра по-прежнему сидел на корточках перед чуть приоткрытой дверцей печи. Прищуривался вслед исчезавшему, втянутому пламенем, папиросному дымку.
- Да, история! Комиссии теперь замучают, следствие… - он посмотрел на тлеющий конец папиросы.
- И что? – спросил Андрей.
Он, журналист, приехавший из большого города и привыкший, в силу своей профессии, к самым разным комиссиям и ничуть их не боявшийся, не совсем понимал тревогу, проявившуюся в голосе нового товарища.
- То, что ты рассказал, про гору и молнию, кто-то еще видел? – Юра посмотрел на Андрея внимательно и серьезно.
- Вряд ли, - Андрей прикрыл глаза, вспоминая происшедшее. – Эти… в мехах, больше в хвост смотрели. На груз. Нет, думаю, что не видели.
Юра, прищурившись, протолкнул окурок в отверстие дверцы. Покряхтывая, встал.
- А ты тоже так говори, если спросят, - он хмыкнул. - Спросят-то обязательно… говори, мол, дремал, ничего не видел.
- Зачем? Что за секреты? – спросил удивленно Андрей.
Юра, раздвинув пальцы, показал Андрею желательный, для второй порции, уровень спирта в стакане и кивнул в сторону бутылки. Наблюдая за процессом наполнения стакана, туманно начал просвещать:
- Где-то там, ну, в той стороне, откуда ударила молния, капище ихнее, - он головой кивнул в сторону окна, подразумевая, наверное, жителей поселка. - Город идолов, как местные говорят.
- Идолов? Город? – Андрей протянул товарищу стакан. - И что там?
Юра, разминая затекшие ноги, прохаживался по комнате. Раздумывая, что сказать и как ответить, начал заниматься печкой, наконец, отложил кочергу.
- А никто и не знает, - он развел руками. – Местные мужики рассказывают, что много лет тому назад туда упала звезда с неба и несколько лет светилась так, что глазам было больно смотреть.
- И? – спросил Андрей. – Что дальше-то?
– Да ничего! В землю та звезда ушла, и говорят, - Юра понизил голос. - Заколдовано там все, они сами боятся ходить, а чужих, так просто не пустят – подстрелят. Ну, и там, самострелы, всякое такое, лучше и не знать…
Последовал легкий звон стаканов, шумные выдохи, потребовалась еще минута на то, чтобы закусить.
Андрей спросил, недоумевая:
- Средние века, что ли, тут? Чушь какая-то!
- Чушь – не чушь, а, вот о Бабе золотой ты слышал что-нибудь? – спросил его Юра.
В печке звонко стрельнуло кедровое полено, алый уголек выскочил через отверстие в дверке.
- Кое-что, все-таки в газете работал, – ответил Андрей.
- Газета, говоришь… - Юра иронически хмыкнул. - Пошарь-ка там, в ведре, еще должно быть. Так вот, послушай, охотник тут у нас жил, Валентин, звали.
- И что? – спросил Андрей, поторапливая товарища.
- Что? Да он однажды ушел на охоту, потерялся, понимаешь, семья даже рада была – алкаш тот еще был…
Андрей слушая, пошарил рукой в ведре с ледяной клюквой, нащупал требуемый сосуд с прозрачной жидкостью, показал ее Юре.
Тот подошел к столу. Сел, разлил не по стаканам уже, по кружкам, продолжая при этом рассказ:
- Вернулся он только через месяц, трезвый, и с находкой, статуйка золотая, женщина с факелом!
- Золотая? И посмотреть можно? – заинтересованно спросил Андрей.
- Нет, - неожиданно жестко ответил Юра. - Пропала статуйка. Сдал он ее, а, может – закопал. Только и спросить не у кого. Ушел Валентин на очередную охоту – и не вернулся! Вот так! Держи, давай!
- Подожди, подожди! Давай с этого места поподробнее! – потребовал крайне заинтересованный Андрей.

Экскурс в историю
Золотая Баба
Первые упоминания, о так называемой «Золотой Бабе», в исторических документах появились более тысячи лет назад, в исландских и скандинавских сагах, повествующих о походах викингов за Золотой Бабой еще в 820, 918 и 1023 годах.
За тысячу лет Золотая Баба «совершила путешествие» от берегов Северной Двины до берегов Оби. Как утверждают исследователи, она проделала столь фантастический маршрут потому, что ее все время приходилось спасать — либо от грабителей-норманнов, либо от воинствующих христианских проповедников. Но где родина идола, откуда появился он в древней Биармии, Югре и Перми и куда он исчез в конце XVI века — неизвестно.
О Золотой Бабе написано множество статей и книг. Основными же источниками, к которым обращаются те, что пытаются разгадать ее тайны, являются следующие документы: сочинение основателя Римской академии Юлия Помпония Лета (1428-1497) «Комментарии к Флору», «Трактат о двух Сарма-тиях» польского историка и географа Матвея Меховского (1457—1523), «Записки о московитских делах» австрийского барона Зигмунда фон Герберштейна (1486-1566).
В русских документах первое свидетельство о Золотой Бабе содержится в новгородской Софийской летописи, и относится оно к 1398 году. Оказывается, золотой идол имел множество имен: Юмала, Золотая Баба, Золотая Старуха, Калтась, Гуаньинь, Медная Статуя, Золотая Владычица, Золотая Женщина, Злата Майя.
  В конце XV века московские воеводы Семен Курбский и Петр Ушатый попытались найти Золотую Бабу. Когда стало известно, что идола перенесли на азиатскую часть континента, Курбский и Ушатый во главе четырехтысячной рати перевалили через Урал и приступили к поискам его капища.
Было захвачено много югорских селений и обыскано немало потаенных мест, но, ни идола, ни храмовых сокровищ найти не удалось.
В 1582 году, почти через 100 лет после похода Курбского и Ушатого, след главного божества Пермяцко-Югорской земли наконец-то отыскался.
Осенью того же года казаки три дня безуспешно штурмовали так называемый Демьянский городок в низовьях Иртыша. Когда они уже решили отложить наступление, объявился перебежчик, который сообщил, что в городке находится идол, сделанный из чистого золота. Услышав об этом, предводитель казаков Богдан Брязга приказал продолжить штурм.
Городок был взят, но трофея там не оказалось: служители кумира ухитрились выбраться из окружения и унести его с собой. Брязга с отрядом бросился по следам исчезнувшего идола.
В мае 1583 года казаки были уже на Оби, в местности, называемой Белогорьем. Здесь находилось священное для аборигенов-остяков мольбище Золотой Бабы, защищенное своего рода заклятьем, согласно которому всякий, нарушивший покой великой богини, должен был умереть.
Несмотря на все запреты, казаки тщательно обыскали мольбище, но Золотой Бабы так и не нашли. Каким-то таинственным образом она вновь исчезла. Возвращаясь из похода, казаки попали в засаду и все погибли. Быть может, сбылось заклятье?

Глава седьмая
ТАНЦЫ НА СТОЛЕ
Дом напарника два часа спустя. – Дом шамана. –
Дом напарника.

На столе подсыхали крупные хлебные крошки и изрядно опустошенные тарелки. В руках новых друзей парили крепким чаем зеленые кружки.
Андрей все пытался сдуть в сторону плававшие по поверхности чаинки. Говорил заплетающимся, чуть-чуть, самую малость языком:
- Ладно, посмотрим, жизнь покажет – что к чему. А, как здесь насчет, ну, этого… всего, – он показал на щедро рассыпанные по дощатой перегородке и блестящие глянцем женские прелести. - А? Есть… что-нибудь подобное?
- Подобное? Что имеете в виду? – Юра или прикидывался непонимающим, или делало свое дело спиртное.
- Юра, ну… Когда мужчины пьют, их разговор идет или о пользе порядка, или о прелестях бардака, - начал было Андрей.
- А, бардак? Понял! – Юра перебил товарища, показал на цветные картинки. – Такого-то добра, да море! Пять минут! И угощу экзотикой!
Юра, качнувшись, встал, зигзагом дошел до двери, накинул лохматый полушубок, натянул на кудри шапку с длинными наушниками и, кому-то неведомому, на всякий случай, погрозив пальцем в потолок, на секунду задумался – стоит ли переобуваться, или идти в парадных валенках, и вышел.

На кровати, под настенным светильником, Дочь шамана, грелась под шкурой белого оленя и читала большую, тяжелую книгу в яркой обложке. Временами посматривала поверх книги на своего отца, сидящего в конусе теплого света абажура за столом. Рабочим, но не письменным.
На столе лежали те же бумаги с красивыми пиктограммами. Белели рыбьи кости, разложенные специально для гадания и прочих магических действ небольшими кучками.
Подперев голову левой рукой, Шаман задумчиво перебирал косточки на столе, слушал своих лазутчиков.
Те сидели на своих, привычных местах, прислонившись спинами к стене. Коля-коммунист рассказывал, особо не напрягаясь и долго не раздумывая:
- Говорили они, Андреич, однако, про  молнию. Много говорили, спирт пили, – он сглотнул невольную слюну. - И говорили.
- Да, да, я тоже слышал. Как мяч молния бывает, говорили, – друг, Иван, поддержал его.
- Сквозь все, однако, проходит, стену… - Коля-коммунист, выпучив глаза, перед собой описал скрюченными руками  неведомые геометрические фигуры. - Стену! Насквозь!
Шаман, не поднимая головы и не отрываясь от занятия с костями, остановил восторги подручного.
- Хватит! Про нашу, говорили что? – спросил он замороженным голосом.
- Говорили, Артем Андреич! - ответил Коля-коммунист. - Все новенький рассказал! Заметил, однако, откуда стукнуло!
И он с досадой стукнул ладонями себя по коленям.
Сидящий рядом Иван выпустил замысловатой формы облачко дыма в низкий потолок, проводил его взглядом. И добавил уже от себя:
- Они еще песни пели… про войну какую-то.
Шаман сгреб кости в одну кучку, бумажки с пиктограммами отодвинул на край стола.
- Про войну, значит… - полыхнули огнем его глаза. - Хорошо, будет им война.
Он встал во весь рост, и стало видно, что он минимум на голову был выше не только любого аборигена, но и наших друзей – Андрея и Юры, обошел вокруг стола, остановился перед черноголовыми друзьями, все также сидящими на корточках, посмотрел на них удавом.
- Идите, пока, спите! Подумать, однако, надо.

Бесновался и гудел огонь в раскаленной печи. Раскалившиеся до вишневого цвета чугунные конфорки, выплескивали волны жаркого воздуха в самую большую комнату, которую, в данном случае, можно было бы назвать и гостиной. Или залом. Кому как привычней.
А здесь бесновалась старая магнитола. Надрывалась и хрипела, утверждая, что милого по походке узнает так громко, что звенели, отзываясь, примороженные стекла.
Здесь, на крепко сбитом, из брусьев и досок-сороковок  столе, две молодые бабенки, местного узкоглазого разлива, в синих трикотажных костюмах изображали «Танец оленя».
Костюмы были украшены тремя белыми полосами, бабенки имели костяные гребни в черных гривах.
Руки они подняли над головами и переплели в виде оленьих рогов. От мужчин не отводили горячие бабенки горящих взглядов. Все верно – любят маленькие черноголовые женщины приезжих мужчин.
Свои-то, родные ухажеры, за очень и очень редким исключением, пить и курить начинают, едва встав на ноги. В отрочестве и юности быстро постигают принцип жизненный – рожденный пить не может… в общем – в сексе не нуждается.
Быстро у таких мужичков кончается зарядка, не держат они напряжения, подобно промороженному аккумулятору. Беда эта, конечно, присуща не только районам Крайнего севера, а любому сельскому поселению на Руси нынешней. Но, там проще, можно в город ближайший уехать, учиться или работать, по вечерам на дискотеку или в кафешку завалится с подругами.
А здесь… за водкой, и той приходится лететь в райцентр, а в какой город надо лететь за мужиком? Чтоб настоящий был! А?
Вот и я про то же! Природа требует свое и женщина нуждается если не в любви, то во внимании, как сексуальный партнер. Тело ее, требует ласки и примет с радостью даже грубое пощипывание. Тело женское, здоровое, конечно, нуждается в том, чтобы его тискали и мяли.
Те, из местных женщин, кому досталось случайное внимание редких приезжих мужчин, рассказывали, не стесняясь, подругам, что не все так просто в процессе, называемом иностранным словом секс. Оказывается – и так можно, и эдак… а, еще и вот так!
Да, оказывается, процесс воспроизводства, на котором долгие века лежала тень стыда и тайны, на самом деле может быть просто приятным физическим упражнением. Впрочем, тайна эта обусловлена процессом эволюции, тем, что мужчина и женщина имеют разную природу оргазма и по-разному его переживают. Тайна, лежащая на совести инстинкта, забитого в длинные цепи ДНК нашими истинными Хозяевами – Вирусами.
Но, не будем говорить о серьезном, и отдадим должное нехитрым уловкам женщин, так старающихся понравиться мужчинам, которые смотрели на колдовское действо, на них - танцующих молодух. Один с тоской во взгляде, другой с интересом - посмотреть было на что. Зрелище завораживало и притягивало, хотя, конечно, и спирт делал свое дело.
В такт музыке ритмично покачивались крутые бедра, втягивались и, тут же чуть расслаблялись снежной белизны животы танцующих, отчего черные спортивные штанишки, с предусмотрительно распущенными поясными шнурками, рывочками опускались все ниже и ниже.
Молодухи прихлопывали в ладоши и притопывали ногами,  обутыми в белоснежные унты, по светло-желтым струганным доскам столешницы.
Внезапно ружейным выстрелом ба-бахнул лопнувший от мороза кедровый брус в наружной стене дома. Мужчины вздрогнули, вернулись невольно из мира грез, или воспоминаний в реальность - действительность.
- Эх, раз, еще раз, еще много, много раз… - Андрей начал подпевать, не вставая с места. - Юра, наливай!
Юра с готовностью зачерпнул в ведре и поставил на стол тарелку с замороженной клюкве, из-за ножки стола достал бутылку, разлил хрустальной чистоты жидкость по четырем кружкам. Приглашая, взмахнул рукой:
- Девчонки, айда – треснем!
А на них, на девчонках, к тому времени, остались только белые унты и белые трусишки, на два-три размера меньше, чем нужно, и потому, едва сдерживающие молодые тела.
- Юра, я балдею! Посмотри! – Андрей искренне восхищался увиденным. - У них и все выпуклости, и все впуклости на месте, а говорят, будто у них… как бы, и вообще… все поперек! Даже ноги длинные.
- Ноги дело раздвижное! И, вообще – сексу не прикажешь! - Юра отмахнулся от эстетствующего товарища, и жестом скомандовал танцующим молодухам. – Ну, все! Конец культурной программе! Айда, девчонки, садись на колени!

Глава восьмая
СПЕЦЛЮДИ В СПЕЦКАБИНЕТАХ
Номер в отеле. – Спецкабинет.

Хороший номер весьма приличного отеля со звонким иностранным названием, в центре Москвы, из тех, что попасть в него и воспользоваться сервисом европейского класса может далеко, очень далеко не каждый желающий. Чтобы попасть в этот отель, мало показать кредитную карточку или предъявить справку о состоянии лицевого счета.
Скажем так, что попасть в него также не просто, как и купить «Роллс-Ройс». Да, бывают в жизни случаи и ситуации, когда на первое место ставится безупречная репутация клиента, а не наличность, «черная», «серая» или «белая» - это уже без разницы.
Немного таких найдется людей, и клиенты отеля не стоят в очереди у его зеркальной двери, не стучаться в нее и не ломятся, не подмигивают статному охраннику, намекая на «вознаграждение» за помощь в устройстве «… на ночь только».
Но отель не разоряется, хотя редко бывает заселен даже наполовину. Владельцы его спокойны и не сушат корочки хлебные «на черный день». Они твердо знают, что пока существует человечество, будут существовать и тайны, которые одни группы человечества строго оберегают от внимания других групп.
Множество людей всегда зарабатывали и зарабатывают сегодня на этом деле, одни – добывая тайны, другие – охраняя их. Действуют они под покровом тайны, часто – государственной. А наш отель тайны из своей деятельности не делает. Наоборот, он пользуется широкой и, надо заметить, вполне заслуженной репутацией заведения, в котором можно говорить совершенно свободно и о чем угодно.
Нет в этом отеле ни одного устройства скрытого видеонаблюдения или звукозаписи. Нет даже камер у собственной службы безопасности. Редкий, даже уникальный случай, когда людям доверяют больше, чем самой современной спецтехнике. Понятно, что за этих людей, за обслуживающий персонал, кто-то поручился и отвечать, если что, ему придется не деньгами – головой!
Потому в крыле отеля, в том, где встречаются его клиенты и о чем-то ведут иногда очень непростые разговоры, бывают и политики и криминальные авторитеты, высокопоставленные работники спецслужб и журналисты, генералы от таможни и известные продюсеры.
Бывают они здесь часто, но никогда не пересекаются их пути в коридорах или холлах, тем более – в уютных, убранных внутри красным тяжелым бархатом, лифтах отеля. Специальный человек получает весьма высокую, даже по московским меркам, зарплату только за то, что отслеживает маршруты движения клиентов, и не дает им пересекаться ни в пространстве ни во времени.
Если вы затеваете дела важные и тайные, не подлежащие огласке, а такие дела в итоге сходятся к одному – к большим или очень большим деньгам, то лучшего места для встреч с партнерами не найдете.
Вот и наши знакомые по Гштааду встретились сегодня в номере отеля. Того, что в Москве, в пределах Садового кольца, практически – в Центре. И не мешал важному разговору, ни шум большого города, ни чуткие просушивающие приборы.
Банкир, Леха, Махно и Монгол рассматривали большую карту разложенную на столе. Зеленое поле все было исчерчено и пересечено голубыми прожилками рек, речушек и проток. На карте, загнув края от частого употребления, лежал листок попроще, черно-белая копия карты местности, исполненной от руки почти сто лет тому назад.
Молчали, стоя за столом, четверо сильных и властных людей, удивляясь человеческой настойчивости или отдавая должное мужеству и чести людей, умиравших от голода и лишений, но к рукам которых, не прилипла, ни одна, даже самая малая золотая монетка.
После долгой паузы Банкир нарушил молчание, как бы подводя итог:
- Не дураки прятали золотишко, запутано все, как кровеносная система!
Услышав знакомое слово, и думая о чем-то своем, злободневном, не в тему откликнулся Махно:
- Насчет крови, это вон к нему, - он кивнул в сторону Монгола.
Тот, не отвечая на колкость, покосился на Махно, с прищуром, внимательно, посмотрел на шелковый платок на его шее.
Махно взгляд заметил и нервно поправил платок. Такое внимание ему не понравилось, ведь шелк – слишком слабая защита от пальцев Монгола, по прочности и силе сжатия не уступавших медвежьему капкану.
Банкир ткнул пальцем в точку на карте, нахмурив брови, спросил, обратившись к Монголу:
- Точно здесь?
- Точнее не бывает, ты же слышал сам, насчет наших интеллигентов, - ответил тот, не отводя взгляда от шеи Махно.
- Слушать одно, а вот добраться туда… - Банкир в сомнении почесал переносицу.
- Я бы вот… - вступил было в разговор Махно. Он поправил ставший внезапно тесным платок на шее.
- Ты бы – конечно! Ты бы - да! – Монгол не упустил случая подначить товарища по разбойному промыслу.
Банкир, на правах старшего, одернул его:
- Уймись! Дай сказать! – он, жестом руки, пригласил Махно высказаться. – Знаю, что выдаешь ты иногда стоящие предложения. Ну…
- Так вот, я бы в этот вот поселочек, - Махно ткнул пальцем в точку на карте, и на его лице появилась змеиная улыбка. - Заскочил по дороге, да местных пораспрашивал. С пристрастием!
- Сказали они тебе! – Монгол отвел, наконец, взгляд от шелкового платочка, предложение товарища оценил мгновенно, но засомневался. - Они и вопрос-то не поймут, не то, чтобы – сказать!
Банкир посмотрел на спорящих, в глазах его сверкнула явная ирония. Он переглянулся понимающе с Лехой, покачал головой, и потянулся к любимой сигаре.
Махно же был настойчив, в своем предложении использовать «местные ресурсы»:
- Мне не скажут, а тебе, ты же у нас специалист по всяким таким делам, должны сказать! - палец его нацелился в грудь Монгола.
- «Языка» надо взять! – вдруг ляпнул Леха. Даже не сказал, а, скорее прокаркал. Каркнул и замолчал, сам удивляясь своей сообразительности.
Махно стрельнул на него острым взглядом, согласно кивнул головой и уточнил:
- Типа того, только не языка надо брать, а водяры! – не дожидаясь вопросов, пояснил знающе. - Там же «сухой закон» и узкоглазые, помню, там, на Севере, за одеколон даже соболя отдавали!
Банкир, вытянув губы в ниточку, отложил сигару, смотрел на Махно, но говорил Монголу:
- Один ум хорошо… - он уже принял решение и начал подводить итог разговору. - Значит так, пошлем косоглазым делегацию… в составе одного человека, второй с ним будет лишним.
Банкир продребезжал легким смехом и резюмировал:
- Займешь у него, Шопена, когда рванете в тайгу, - он показал в сторону Лехи.
Леха в ответ согласно кивнул:
- Тот любого расколет, за минуту, до самой задницы! Специалист по допросам, в Аргентине учился! - не смог он удержаться от добрых слов в адрес своего подмастерья.
Банкир жестом остановил его и дал понять, что все, ну, все, братва - решение принято и пора сворачивать обсуждение. Он посмотрел еще раз на карту, на сверкающий за окном многоцветными огнями город, на своих, уже выходящих из номера, товарищей, и в его голосе чуть обозначилась странная печаль.
- Ждать только… - он обратился к оставшемуся для приватного разговора Махно. - Когда там лето наступает?
- Когда как… – Махно пожал плечами. - От погоды зависит. Июнь – июль, или около этого.
- Кончать надо эту бодягу, ну, сколько можно! – редко позволял Банкир отпускать свои эмоции на свободу, но сейчас он был обижен на то, что вот, время уходит и годы идут, а до цели, к которой он стремился столько лет, еще шагать и шагать. Так ведь можно и не дойти, да просто не дожить!
- Слышь, Банкир, а что – англичане, в натуре, все золото нам оставляют? – спросил Махно, отвлекая Банкира от грустных мыслей.
- Не смеши! Нужно им это золото! Поторговаться было бы время, так они… - Банкир отмахнулся рукой в сторону предположительного нахождения Великобритании там, за тройными стеклами широкой оконной рамы. – Еще бы столько отвалили, с широкого плеча.
- Так, так! А, если, мы все себе оставим, и золотишко, и те ящики, с бумагами и контейнер с шариком, а? – в глазах Махно блеснули искры алчности.
- Сам там останешься! Выбрось из головы, не заикайся больше и даже не думай об этом. – Банкир пригрозил ему вялым, в седых волосках и рыжих веснушках, кулаком.
- Ладно, проехали. А заглянуть можно туда, хоть одним глазом? – Махно, спрашивая, наклонил по-птичьи, голову. – Интересно ведь, с чего бы такая щедрость?
- Эх, Махно, Махно! Ты хотя бы в туалете книги читал! – ответил ему с горечью Банкир. – Заглянуть, говоришь? Хочешь узнать - как выглядит Ад?

Кабинет Шефа - Начальника Отдела БИН, был обычных, для подобных кабинетов, размеров. Обставлен и оборудован оргтехникой с толком и профессионализмом, признающим уют. Уют, конечно, имеется в виду мужского типа, без всяких там традесканций на стенах и кактусов на подоконниках.
На стенах висели таблицы, графики и диаграммы, по которым, впрочем, ни за что не догадаешься – какой наукой и какими проблемами занимались люди в этом кабинете в частности, и во всем Учреждении вообще.
Да, был еще один Портрет, но какой! Всем портретам портрет, если присмотреться! Это портрет ни лидера партии власти и ни Президента страны. Портрет страшного и необычного человека, о котором можно было только кое-что вычитать в словарях и энциклопедиях. На портрете изображен был именно он - Бокий Глеб Иванович, 1879 года рождения, из Тифлиса. Сын учителя гимназии. Революционер и государственный деятель.
В 1898 году он стал членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», затем - РСДРП. Далее судьба повела его по накатанной дорожке - ссылка в Восточную Сибирь, арест за участие в вооруженном восстании, тюрьма. В биографии Глеба насчитывалось 12 отсидок, включая ссылки и полтора года, проведенных им в одиночке.
В большевистскую партию вступил в 1900 году. Участник революции 1905 года и Октябрьской революции. В 1918 году заместитель председателя, а после убийства М. С. Урицкого - председатель Петроградской ЧК. С 1919 года начальник особого отдела Восточного, Туркестанского фронтов. С 1921 года возглавлял Специальный (шифровальный) отдел ОГПУ, с 1936 года 9 (специальный секретно-шифровальный) отдел. Расстрелян в 1940 году в Москве. Слишком много знал!
У мартинистов и посвященных знаменитого ордена розенкрейцеров Бокий, в свое время, научился необычным методам шифровальной работы. Его шифрованные сообщения ставили в тупик царскую охранку. Особые способности в области криптографии явились причиной, по которой он оставался бессменным начальником шифровальной службы чекистов вплоть до своего ареста.
Но Глеб Бокий занимался не только шифровками и на стене Спецкабинета его портрет висел не случайно. Именно Бокий положил начало парапсихологическим исследованиям в СССР и Дух его витал над всем ужасным и удивительным, что было открыто, создано в секретных лабораториях НКВД, КГБ и Министерства обороны.
Глеб Бокий был одновременно и чекистом, и мистиком, посвященным в тайные ложи. Бокий стоял у истоков «красного террора», и сам, в итоге, оказался жертвой сталинских репрессий. В течение долгих лет он руководил секретным спецотделом НКВД, занимавшимся вещами, казалось бы, совершенно чуждыми большевизму. Всесильный чекист (к нему благоволил сам Дзержинский) не забыл увлечения молодости и создал при спецотделе лабораторию, изучавшую проблемы и не снившиеся победившему пролетариату.
Нейроэнергетическая лаборатория Бокия, как ее назвали, первоначально размещалась в здании Московского энергетического института, и ее существование было одним из главных государственных секретов СССР. Особенно шифровались контакты Бокия с человеком по имени Никола Тесла, который к тому времени, не только пострадал от американских спонсоров, но и потерял веру в их предусмотрительность и масштабность мышления.
В лаборатории Бокия были собраны ученые самых разных специальностей. Круг изучавшихся ими вопросов был необычайно широк - от изобретения средств для шпионажа, до исследования солнечной активности, НЛО, гипноза, земного магнетизма и проведения научных экспедиций. Здесь изучалось почти все - от оккультных наук до «снежного человека». Сам академик Бехтерев, директор Института мозга, проводил опыты с телепатией, говорят, успешные.
А, однажды, от своего сотрудника Анатолия Барченко, Бокий услышал легенду о тайной истории человечества. Сначала Землей, якобы, правила «черная» раса. Примерно сто сорок тысяч лет! Конец ее господству положил ариец Рама, появившийся в «северных землях» примерно за 6-8 тысяч лет до Рождества Христова.
Рама создал гигантскую империю нового типа. После его смерти в государстве началась междоусобица. Но это была не обычная борьба за трон, а битва за выбор пути развития человечества.
Великая французская революция, материализм и социализм, отказ от христианской веры - все это последствия очередного зигзага истории, неверного выбора пути развития во время борьбы лидеров после смерти Рамы.
Однако, как утверждал Барченко, сохранились еще силы, которые могут помочь человечеству сойти с гибельного пути. В глубинах Азии, существует тайная страна Шамбала, в которой живут вечные мудрецы, современники Рамы.
В Шамбале, якобы, в недоступных для обычных людей пещерах, были скрыты лаборатории, где хранятся и развиваются до сих пор научные достижения позабытых древних цивилизаций. Добраться до этих знаний - значит раскрыть все тайны Вселенной, стать всемогущими.
Бокий настолько увлекся идеями Барченко, что даже стал членом тайного общества, получившего название «Единого трудового братства» (ЕТБ). Кроме Глеба Ивановича и его подчиненных из спецлаборатории, в ЕТБ вступили: член ЦК и друг Сталина И.Москвин, заместитель наркома иностранных дел Б.Стомоняков, непосредственно курировавший внешнеполитическую линию Монголия - Сицьзян - Тибет.
С их благословения на разведку в Гималаи был послан знаменитый чекист-террорист Яков Блюмкин, сумевший под видом буддиста-паломника пробраться в святая святых самых закрытых монастырей. Что он там делал, что ему удалось «отжевать» в тайных гималайских монастырях, и переправить в Союз, было одной из главных тайн Спецкабинета.
Хотя тайн и без «гималайской» хватало. В этом кабинете, на самом деле было собрано и хранилось тайн больше, чем в Кремле и Вашингтоне, вместе взятых. И тайны эти - тайны особого рода. Они не связаны с проявлением человеческих страстей, привычек или пороков, а были направлены на непосредственное использование этих слабостей, «в случае чего».
В большом, очень большом и влиятельном в стране Учреждении этот отдел называли «фабрикой снов». Похоже на голливудскую «фабрику грез», не правда ли? Так-то оно так, но…
Но здесь, в этом Учреждении, собрано больше мечтателей и фантазеров, чем в самом продвинутом клубе любителей голливудской суперпродукции. Пустите сюда, хоть на часок, авторов «Аватара», «Властелина Колец», или одного из эпизодов «Звездных войн», и «Фабрика грез», та, что в Калифорнии находится, будет до конца века загружена работой.
Сколько идей, сколько сюжетов, практически готовых сценариев и синопсисов будущих фильмов мог бы вынести отсюда кинопродюсер!
Но, не вынесет он ничего и не доведет до сведения Совета директоров, потому, что, будучи очарован перспективами и масштабами проводимых исследований, обязательно пропустит что-то важное, самое важное в его жизни. Например, самострел в кустах, или мину противопехотную, или падающий камень, химический сюрприз, электрический разряд, наконец – классический выстрел в затылок, в то место, где голова соединяется с шеей.
Наша система сохранения тайн отработана, отточена, отшлифована до уровня искусства. Мы храним свои секреты путем истребления тех, кто способен сказать лишнее, путем тотального сокрытия колоссального количества фактов, часто и не очень секретных. Мы храним тайны особой системой отбора таких людей, системой допусков, системой вертикального и горизонтального ограничения допуска к секретам. Мы охраняем свои тайны собаками, караулами, сигнальными системами, сейфами, печатями, стальными дверями, тотальной цензурой.
А еще и «Белый шум». Он глобально укрывает работающих здесь творцов искусственной засухи, управляемых ураганов, тайфунов, потопов в масштабе целых стран.
Здесь специальные, высокооплачиваемые люди, внимательно прочитывают всю мировую фантастическую литературу и тщательно изучают самые бредовые идеи и предположения. Просеивают «…единого слова ради тысячи тонн словесной руды». И находят, ведь, черти самые невероятные решения для самых фантастических проблем.
Обоснованием, идеологией, почти девизом всей деятельности отдела БИН, очень похожей на изыскания алхимиков, стал грустный исторический факт - Наполеон не поверил в пароход, а Гитлер не поверил в ракеты.
- Мы не можем рисковать, - говорили Руководители Отдела. - Как Наполеон и Гитлер. Лучше рисковать кошельком, чем головой.
На самом деле, всего две ошибки совершил император Франции, но обе - роковые.
Первая: Наполеон не поверил в пароход, а мог бы победить Англию, и развитие цивилизации пошло бы другим путем.
Вторая: Речь идет о деньгах, о том золоте, которое Наполеон конфисковал у Мальтийского Ордена и передал польскому освободительному движению. Ошибся сицилиец, рассчитывая на то, что польское восстание ослабит Россию, и тем самым откроет путь к мировому господству.
Что случилось дальше, знают и изучают все школьники мира. Война Наполеона со всей Европой, самоубийственный поход в Россию и забвение на далеком острове. Золото оказалось в российской казне, уникальные золотые изделия, добыча рыцарских орденов, хранилась в Эрмитаже, потом кочевали по охваченной красным безумием стране, часть была спрятана офицерами Колчака. Большая часть, конечно, была разграблена.
Чтобы в двадцать первом веке предотвратить и избежать, возможно, главную ошибку в истории человечества, перед Отделом была поставлена главная задача, суперзадача, можно сказать – быть готовыми первыми встретить гостей из Космоса.
Думаете, инопланетяне, другие миры и цивилизации – это ерунда и пустая трата времени? О потраченных деньгах, немереных, даже и говорить не стоит?! Нет, мой уважаемый Читатель, все это - далеко не ерунда!
Вспомните, например, как источник радиоизлучения СТА-102, из созвездия Пегаса, лет пятьдесят тому назад, вышел на связь и начал подавать сигналы.
Учеными Калифорнийского университета тогда было высказано предположение, что эта космическая радиостанция представляет собой не что иное, как искусственный передатчик далекой цивилизации.
Тут же в Отделе БИН, специально для наблюдения за радиоисточником была организована спецгруппа московских астрономов, под руководством Шоломицкого. Они использовали радиотелескоп, состоящий из восьми соединённых между собой общим волноводом хорошо отполированных параболических зеркал. Сигналы от СТА-102 принимались на протяжении ста дней. Потом неизвестная космическая радиостанция замолчала. Долгие десятилетия чувствительные антенны радиотелескопа терпеливо прослушивали Вселенную и дождались своего, в буквальном смысле, Звездного часа.
Источник вышел на связь! СТА-102 вновь вышел в эфир, посылая землянам модулированные сигналы. Представляете, какая суета началась по обе стороны Атлантического океана?
Почему «там» зашевелились? Вопрос, который многих занимал. Точнее – как, и от кого узнали те, кто жил и работал «там» о возобновлении радиообмена? Ибо, считалось, что даже теоретически невозможно услышать о чем говорили умные люди в необычном кабинете. Кроме общих систем и принципов защиты, описанных выше, желающих попасть сюда без приглашения ждало много ловушек и сюрпризов, начиная с обычной сигнализации – объемной, тепловой, магнитной, лазерной и т.д. до самой необычной и изысканной. Из тех, что могли разнести любопытного на составляющие его элементы всей таблицы Менделеева.
А нам, Читатель, считайте, повезло – мы попадем в этот секретнейший кабинет, движимые не любопытством, а любознательностью, силой мысли. А ее, мысль, пока еще не в силах остановить ни одна охранно-заградительная система.
Попали, допустим, смотрим и слушаем.
Письменный стол Хозяина кабинета – Шефа, о двух тумбах покрыт, традиционно, зеленым сукном. На нем можно было увидеть только письменный прибор и две кожаные папки, синего и красного цвета. Пара телефонов. Хрустального блеска сувенир, или символ – кольцо Мебиуса с изображением человеческого глаза внутри него.
На вытянутом вдоль всего кабинета столе для заседаний и совещаний эта тема – Мебиус с его игрушками, обыгрывается в разных вариантах: блестел под слоем лака на поверхности стола, насечечками проявлялся на хрустале пепельницы, еще пара аксессуаров содержала эту тему – золотом тесненное изображение на кожаных папках
Сам Шеф, крепкий мужчина лет шестидесяти, нос и щеки в красно-синих прожилках. Голова лохматая, такая же седая, как и большие, буденновские, усы. Строго смотрел на своих заместителей, сидящих напротив.
Сергей Павлович, заместитель по специальным операциям, около сорока пяти лет. Коротко стриженный крепыш с колючим взглядом. Любил жизнь во всех ее проявлениях, потому и весел и всем доволен. Всегда.
Павел Григорьевич, первый заместитель, по делам таинственным и непонятным, около пятидесяти пяти лет. Рост высокий, плечи широкие, усы как у Шефа, только черные. Отличала его от других подчиненных Шефа неторопливость в жестах и легкий дефект речи после ранения.
К нему первому Шеф и обратился:
- Сколько, Паш, мы ведем этот проект?
Павел Григорьевич насторожился. Странный, для Шефа вопрос. Уж кому-кому, а ему-то должно быть достоверно известно, что еще со времен НКВД, специальные люди из совершенно секретной лаборатории отбирали даже детей-эстрасенсов, и наиболее одаренных, в этом плане, обучали в разведшколах по особой программе.
До середины 50-х годов руководил этой программой физиолог Леонид Васильев — ученик знаменитого профессора Чижевского. Позднее исследования проводили по линии военной разведки на так называемом «объекте N 01168».
В 1975 году, когда Шеф возглавил отдел, ему было выделено, по линии ГРУ, на «обеспечение» объекта около 300 млн. руб. это в тех-то ценах! С этого же времени отдел получил наименование в/ч 10003. Номинальным командиром (раз есть воинская часть – должен быть и командир) ее назначили полковника Алексея Савина.
Но к чему интерес Шефа? Не к добру, это точно, но Павел Григорьевич хитер, начальство свое изучил досконально, потому и ответил почти весело:
- Шестьдесят в этом году исполнится, юбилей! А что, премия грозит?
- Это как водится – так отвесят, что мало не покажется! – Шеф показал Сергею Павловичу на лежащий перед ним ноутбук. - Сережа, поделись с товарищами новостями, давай…
- Так, Информашка пришла, Борисыч, что расшифровали-таки братишки колчаковские записки, – Сергей Павлович даже фыркнул, выражая недоразумение по поводу бандитской прыти. – Ну, по золоту, по той части, что у нашего объекта.
Сергей Павлович развернул ноутбук так, чтобы присутствующие могли видеть дисплей. Острием карандаша он показал на самое интересное, по его мнению, и продолжал излагать:
- Сходка была у них две недели назад, в Швейцарии. Народ собирался серьезный и намерения у них тоже не хилые!
- Опять экспедиция? – чуть усмехнулся Павел Григорьевич.
- Похоже! Только этих… не напугаешь снежным человеком. И пойдут они до конца, – Сергей Павлович тоже улыбнулся. Тому улыбается, о чем все присутствующие знают, но вслух никогда и никому не скажут. - Да уж, если верит сообщению, были там от всех семей делегаты. Народ действительно серьезный.
- Вот и проявим уважение! Встретить, Сережа, этих людей надо будет серьезно, - Шеф задумался на пару секунд. – Пугало акустическое у нас готово?
- Три дня еще, Борисыч, три дня, и можно будет запускать, - ответил Сергей Павлович.
- Я что-то пропустил? - Павел Григорьевич недовольно пошевелил усами. – О чем речь?
- Поделись, Сережа с товарищем своей идеей, расскажи поподробнее, чем еще придумал Базу защитить, только короче, - Шеф подпер седую голову рукой, сам приготовился слушать любимого ученика.
- Подробнее и короче?! – Сергей Павлович крутанул головой, крепко сидящей на бычьей шее. – Ладно, попробую. Слушайте.
И он рассказал о том, что еще в 1904 годы к тогдашнему российскому царю Николаю II пришли двое ученых и предложили использовать в военных целях некое устройство, которое они назвали «Акустическим пугалом». Отдадим должное, Николай Второй отверг оружие как слишком опасное для человечества.
Рассказал Сергей Павлович, отвечающий, кстати, и за безопасность Базы, о том, что устройство это было похоже на трубу, что-то вроде гигантского свистка, метров тридцати длиной.
О том, что работало это устройство в автоматическом режиме, управлялось неизвестной программой и потому оно не могло быть отключено.
И о том, что чем ближе подходил человек к охраняемому объекту, тем сильнее становилось излучение. А при работе на полную мощность система была гарантированно непреодолима для человека.
Поведал он и о том, что человек, попавший под магическое воздействие инфразвука, не мог понять, что с ним происходит, т.к. он - инфразвук не слышен. У него, человека несчастного, почти всегда возникало чувство страха и опасности, такой силы, что могло довести до самоубийства. Если выдерживала психика, подводили физиология и конструктивные особенности человеческого организма.
И, ладно бы, просто чувство тревоги, страха, или ужаса вызывала его работа. Нет! Позорное, и, на самом деле неприятное явление диареи, или, по-простому – поноса останавливало любопытствующих личностей уже на близких подступах к Тайне.
А уж потом, по мере усиления воздействия, начинали разрываться капилляры и сосуды, разные внутренние органы, и гарантирован был летальный исход без права на обжалование.
А еще Сергей Павлович, посматривая больше в потолок, чем на товарищей, рассказал о том, что, наверное, «случилась» утечка информации и неведомые французы в Марселе, в Морском Научно-исследовательском центре вдруг заявили, что создали «прожектор» инфразвуковых волн, вызывающих сильнейший страх. Успели запатентовать и «пушку» инфразвуковую и «пулемет».
Мог бы он рассказать и о совершенно секретном эксперименте, проведенном в Большом театре в начале семидесятых, умолчав о печальных последствиях, для большинства жителей, прилегающих к Театральной площади домов.
Или, рассказать о последствиях, наступивших для дежурных мятежников в далекой африканской стране. Пошли, они мятежники, на решительный штурм президентского дворца, имея тысячекратное превосходство и потому рассчитывали на успех, но обделались по самые уши. Сначала в прямом смысле, а потом, когда подробности просочились в прессу, и в переносном, отвернули спонсоры заокеанские свои чувствительные носы от вонючих мятежников.
Многое мог бы рассказать Сергей Павлович о своем любимом детище – инфразвуке и о его использовании в целях далеко не мирных, но увидел, как Шеф посмотрел на часы и нервно дернул усом. Сбился Сережа с темы, замолчал внезапно, и молчанием воспользовался Павел Григорьевич:
- А, может, дать им покопаться – пусть золотишко из тайги вытянут, а мы накроем их где-нибудь там, на берегу, – он вообще считал все способы и методы приемлемыми, если был для дела результат. -  Золото нам тоже пригодится!
- Ты еще будешь мне мозги… - раздраженно откликнулся на его предложение Шеф. - Кладоискатель нашелся! Твое дело – смотреть, чтобы посторонние у нашего объекта не бродили.
Он открыл тонкую папку с золотящимися буквами на красной коже, достал пару листков, показал их товарищам.
- Тут еще, с места порадовали, физики наши - чуть самолет не угробили. Пилот погиб и шуму – до небес! Конечно, местных территориалов можно понять, таких трупов они еще не видели. Ну, как теперь все это скроешь?
Шеф достал из кожаной папки, теперь уже синего цвета, хрустящую бумагу. По бумаге – красная диагоналевая полоса.
- А вот еще спецсообщение с места. Один из очевидцев эксперимента, вернее – его последствия, прибежал в редакцию районной газетенки и рассказал, слушайте, следующее: «Около десяти утра я услышал гром, который становился все сильнее и сильнее и напоминал сильные пороховые взрывы и пушечные выстрелы. Потом гром перешел в страшный треск, закачались даже лампы. После треска в воздухе пронесся шум, а затем гул и гром стали удалятся. Гром этот продолжался около двадцати минут, но молний не было». Публикацию мы, понятное дело, пресекли, но язык-то этому свидетелю не вырвешь, хотя…
Шеф осторожно убрал листок в папку, вздохнул, сожалея о случившемся, обратился персонально к Сергею Павловичу:
- Выясни, Сергей, кто, что видел, слышал, что думает. Замаскируйся под комиссию какую-нибудь, их сейчас полно, не вычислят.
- Извини, Борисыч, времена теперь другие, теплые можно сказать времена, - улыбнулся в усы Павел Григорьевич.
- Ты это к чему, про время заговорил? – спросил его Шеф с подозрением.
- Не про время, Борисыч, про времена я упомянул. В смысле, сейчас проще и спокойнее работать. Журналисты достают, а власть не давит, не нужно это ей, беспокойство лишнее, – Павел Григорьевич мастерски держал паузу. Ждал реакции коллег, но и те ребята – кремень. Вздохнув, Павел Григорьевич начал делиться воспоминаниями. – Слушайте, в один из слякотных февральских дней 1981 года в Кремль, во всемогущую тогда Военно-промышленную комиссию, были вызваны двое руководителей научно-технических подразделений КГБ. По имевшимся в ВПК данным, каким-то ученым довелось исследовать какой-то необычный предмет, имеющий форму небольшого шара. Они предположили, что шар является контейнером с топливом космического корабля, некогда посетившего Землю. Еще они утверждали, что внутри контейнера находится антивещество и, в случае разрушения оболочки шара, неизбежна аннигиляция антивещества, взрыв колоссальной силы. Конечно, шар у них отобрали. Через неделю, примерно, к нам, из ВПК поступил документ, страниц на пятьдесят. Весь в рисунках и таблицах. Название было скромное, что-то вроде: «О результатах предварительных исследований палеонаходки Шар».
Переглянулись при этих словах Шеф и Сергей Павлович, но рассказчика перебивать не стали, а тот, польщенный вниманием коллег, продолжал:
- Они писали, примерно, следующее: «Шар имеет искусственное происхождение… Расчет плотности ядра шара дал результат: оно обладает антигравитацией. Выдвинуто и проанализировано 12 версий естественного и искусственного, земного и инопланетного происхождения шара. Наиболее вероятной признана версия, что шар — это хранилище запаса энергии в виде антиматерии, оставшееся на Земле, по-видимому, после аварии инопланетного космического корабля, произошедшей около 10 миллионов лет назад».
- Крутится, вертится шар голубой… - неожиданно для товарищей, да и для самого себя запел Шеф. Он начал погружаться в таинственную глубину мышления, чтобы выдать через пару часов самое неожиданное и самое правильное в данной ситуации решение задачи.
Коллеги осторожно привстали со своих мест и на цыпочках покинули таинственный кабинет. Выходя, они посмотрели и на Шефа и на портрет Глеба Бокия, одинаково уважая и побаиваясь и того и другого.

Глава девятая
ЩУКА ПО-СИБИРСКИ
Затон. – Дом напарника. – Спустя несколько часов. –
Еще два часа спустя в доме напарника. –
Экскурс в историю: Экспедиция Аненербе.

Андрей, напевая, шел по заснеженной палубе буксирного теплохода. Почему напевал? А день удался! Ученики сегодня, ни один из девяти, на занятия не пришли, предоставив учителю время для исторических изысканий, которым он начал посвящать все свободное время.
По дороге из школы домой, Андрей заглянул в магазин, купил пару банок компота из персиков. Не ради персиков купил, ради сиропа. Решил он сегодня угостить Юру ликером. Спирт и сироп, что еще надо для приготовления «Ликера персикового»? Только желание, потому как спирт в доме колхозного механика не переводился.
Вот он и торопился, сокращая путь, забрался по трапу на борт колхозного буксира, который в поселке заменял осенью мост, между берегами протоки, да так и остался вмороженным до самой весны.
- Куда ведешь, тропинка узкая… - слова популярной песни почти сразу становились белыми морозными облачками, таявшими в воздухе.
Кончилась стальная палуба, и Андрей привычно прыгнул с борта теплохода на лед. Вот она перед глазами – утоптанная площадка на льду. Вокруг снежные сугробы. Дальше, в сторону жилья вилась та самая тропинка, о которой пел наш герой.
Андрей, как и всякий спрыгивающий, смотрел под ноги, которые спустя долю секунды должны были коснуться льда. И машинально задержал дыхание. Как оказалось – не зря!
Вместо твердой поверхности под ногами Андрея не ледяная твердь, а припорошенная снегом ледяная вода, и эта смесь ударила ему в лицо.
Прорубь называется! Откуда она здесь, на торной тропе взялась. Не до этого сейчас.
Андрей скользил в ледяном конусе. Проваливался, похоже, в Тартар. Вот уже его ноги почувствовали ледяные объятия. Что это? Сама Смерть, или пока еще вода. Что бы ни было, надо бороться!
Он инстинктивно раскинул в сторону руки. И задержался, повис на них. Можно теперь и подышать, но снизу, из неведомых ледяных глубин доносится шум поднимающейся воды. Той воды, что была выдавлена ногами Андрея из проруби в реку. А теперь она возвращалась на свое место. Закон гидродинамики помог Андрею, из проруби выплеснулась вода, и он, подобно пробке, был вытолкнут ею на поверхность льда.
Ошеломленно посмотрел он на дышащую поверхность черной воды и начал, подражая белым медведям, кататься в снегу, хорошо впитывающем воду, пытаясь, таким образом, ее отжать. Волчья шапка на его бедовой голове за считанные секунды превратилась в колючий ледяной ком.
 Надо было поторапливаться, так как вода на полушубке, джинсах и в валенках, смешавшись со снегом, становилась ледяной глазурью, по прочности, не уступающей эмали. Никоим образом, не желая превращаться в субъект монументальной пропаганды, Андрей встал и побежал в сторону дымящихся, в километре от него, труб поселка, подбадривая себя знакомым куплетом:
- Идет охота… на волков, идет… охота…

Андрей, опустив голову, сидел на деревянном чурбачке перед открытой дверцей печи. По бледному, в кустиках вдруг проявившейся щетины, лицу метались красные тени. Руки безвольно висели, почти касаясь пола.
Юра, верный товарищ, протянул ему парящую, скорее даже – искрящуюся, кружку.
Андрей, как бы ни был изможден недавним приключением, дух необычный, от кружки исходящий, почуял, насторожился.
- Что это? – спросил он, принюхиваясь к напитку.
- Пей, не пропадешь, настоящий сибирский чай, – Юра сунул кружку прямо под красный нос Андрея.
- М…? – тот от кружки отвернулся, ждал пояснений.
- Да просто все, обычный чифир, плюс ложка красного перца и никакой простуды! – пояснил, довольный произведенным эффектом, товарищ.
- Представляю! – качнул Андрей головой.
- Пей ты, уже! Хуже не будет… - Юра всучил товарищу кружку с загадочным варевом и отошел.
В трех шагах от стола он присел над расстеленной на полу газетой, возвращаясь к прерванному, внезапным появлением товарища занятию – чистить щуку, соизмеримую с поленьями, лежащими у стены. И длиной, и толщиной и размерами чешуи.

Кухню наполнял ровный гул горячей печи. Чугунки на ней раскалились до обычного, вишневого цвета. Ближе, чем на два метра, к ней и не подойдешь.
Андрей, красноносый, после лечения противопростудным чаем, сидел за столом в накинутом на плечи полушубке. Стол был завален раскрытыми книгами и книгами закрытыми, с многочисленными закладками. Свисала со стола, до самого пола большая географическая карта.
Сам Андрей что-то торопливо выписывал на бумажный листок из старой, растрепанной книги. Закладкой в книге служил белый почтовый конверт.
На широкой доске, прилаженной прямо к стене дома, и которую, жившие здесь молодые мужчины, называли разделочным столиком, стояла большая чашка с кусками крупно нарезанной рыбы. Рядом - блюдечко с мукой, густо перемешанной с солью и черным перцем.
Юра наливал подсолнечное масло в большую и глубокую, как таз, черную сковороду с длинной деревянной ручкой. Лил щедро, много, примерно – на два пальца, мерка, пригодная и  для дозирования спиртного. Приговаривал при этом просто так, ни для кого:
- У нас, в Сибири масла не жалеют! Когда жаришь рыбку – масла наливай сразу столько, чтобы не добавлять, запомни!
Он повернулся к плите, вывернул кочергой кольцо конфорки. Звон чугуна. Из отверстия рванули языки пламени, но были сразу же укрощены чугунной сковородой, задавлены ею.
Андрей наклонился к читаемой книге, отчеркнул карандашом еще несколько строчек. И не смог удержаться от восклицания:
- Ты смотри-ка! Вот дела творились!
- Что опять нашел? – в Юрином вопросе чувствуется легкая насмешка.
Андрей провел карандашом по строчкам читаемой книги.
- Слушай… в начале тридцатых, в этих краях, оказывается, была экспедиция… офицеры, эти, белогвардейцы бродили, - начал пересказывать Андрей.
Юра смотрел на то, как масло в сковороде покрывалось мелкими пузырьками и начало звонко пощелкивать ими.
Оценив температуру масла, он аккуратно пристроил в сковороду куски первой рыбьей партии. Шипение и пар наполнили ощущением уюта помещение холостяцкой квартиры.
- Ну и что, что дальше? – спросил Юра. - Экспедиции тут почти каждый год были, даже из Венгрии приезжали, а уж когда нефть да газ искали – представляю!
- Да подожди ты… с газом! Тут другое дело, – Андрей нетерпелив и только поэтому позволили себе перебить товарища. - Экспедиция офицеров, чуешь? А высадились они с английского транспорта!
- А, эти… «беляки»! Слышал я от стариков местных, что… - Юра резко отдернул руку, вытер попавшую на нее каплю горячего масла со сковороды. - Да, как раз в те годы, гоняли чекисты какую-то банду… да долго что-то гоняли, месяц или два.
Он деревянной лопаткой переворачивал уже зазолотившуюся поджаристой корочкой и блестящую кипящим маслом рыбку на сковороде.
- Смотрю на эту рыбку, и думаю, что лучше жить впроголодь, чем кататься в масле, - поделился он очередным наблюдением из жизни.
Андрей аккуратно отложил в сторону карандаш.
- Ты мне рыбой зубы не заговаривай! Слушай, гонять-то их гоняли, да не догнали! Куда тридцать человек делось? А? Чекисты народ дотошный, вот смотри… - он встал, подошел к колдующему у плиты, другу, показал ему отчеркнутое в книге место.
- Ну! Читай! Убитых пятеро, раненых двое, взяты в плен. Представляю, как им досталось! А где еще двадцать два человека? – спросил он. - Их что – черти съели?
Синий масляный туман заклубился над сковородкой. Андрей вернулся на свое место и не заметил, как смотрел ему в спину товарищ. Остро смотрел Юра. Как в оптический прицел.
- Черти – не черти, а… - он поддел лопаткой очередной кусок рыбы, держал его на весу, над сковородой. - Что-то похожее, и непонятное, сами аборигены не знают, ну, кроме шаманов, а те – не скажут!
Поверхность масла в сковороде начала покрываться пузырьками покрупнее, совсем крупными. Юра смотрел на сковороду, примеривается, как пристроить оставшиеся куски.
- Андрюх, брось ты все это! Что тебе… купанья мало? – спросил он вдруг, вроде не к месту.
Юра умел владеть собой, смешок удержал, но рука его дрогнула, и приличный кусок рыбы с лопатки упал в кипящее масляное озеро. Масло из сковороды выплеснулось на вишневый чугун плиты, секунду дымило и ярко вспыхнуло. Сначала на плите, затем, почти сразу – в сковороде. Огненный столб ударил в потолок.
Андрей закричал другу:
- Усы, усы береги!
Тот резво отпрыгнул от, казалось, взбесившейся печи. Андрей выскочил из-за стола, схватил, прислоненный к двери веник, начал сбивать им пламя с горящего масла. Помещение быстро наполнилось дымом и смрадом.
Юра присел на покрытый льдом порог, пытаясь отдышаться и протереть глаза. По щетинистому лицу текли крупные слезы. Глаза щипало прилично, и потому Юра сказал в сердцах:
- Ты, блин, еще тут, со своим золотом, под руку!
Мелкие языки пламени отражались в черных внимательных глазах, прячущихся за замороженным оконным стеклом.

Торопиться нашим мужчинам было некуда. Ночь в этих местах – от заката до рассвета – двадцать часов. Да и в светлое время суток их занятия, в основном, сводились к хозяйственным делам, кулинарным заботам и разговорам о Великой Тайне, которая, как им казалось, сосуществовала рядом с ними, и пути к которой, вот-вот будут найдены.
Вот и сейчас, сидели они за столом, облизывали липкие пальцы и обсасывали рыбьи кости. Головы там, хвосты, плавники разные, местами обгоревшие до угольной черноты, двумя аккуратными и живописными пирамидками выкладывались на разных концах стола. Кружки стояли пустые. Глаза едоков блестели.
Юра тщательно прицелился и метко кинул рыбий хвост в мусорное ведро. Три метра, а попал! Удовлетворенный, он прислонился спиной к стене, отдыхая от повседневности и слушал Андрея, который с горящими глазами разглагольствовал:
- Кстати, об экспедициях. А ты знаешь, что в эти места прорывался и немецкий десант, да, вот, во время войны?
- Какой десант, - Юра лениво отмахнулся. – Средина, почти, страны была, не долетишь… если только самолет особый.
- Ну, ты… Самолет «особый», - передразнил его Андрей. – Тоже был. Даже – целая эскадрилья, особая. А еще целый флот! И надводный и подводный. Подводный особо усердствовал в наших водах. Представляешь, зимой, подо льдом немчура ходила!

Экскурс в историю
Экспедиция Аненербе
Не секрет то, что наши заполярные берега в довоенные годы были совершенно безлюдны и бездорожны. Их недоступность для иностранцев долгие годы считалась почти аксиомой и об их обороне мало кто думал.
В секрете до сих пор держится тот факт, что нацистские арктические базы появились на Новой Земле, а также на берегах Обской губы и Енисейского залива перед самым началом Великой и Отечественной. А уж, во время войны…
Карское море уже в 1942 году перестало быть тыловым, даже наоборот, превратилось в самую настоящую передовую линию фронта. А после рейда в Карское море нацистского крейсера «Адмирал Шеер» в нашей Арктике появились настоящие береговые артбатареи. В боях за Арктику погибли 30 советских кораблей и транспортов, почти 800 североморцев, 300 советских гражданских моряков и около 500 полярников. Только у одного острова Белый погибло 377 человек.
Разведка Северного флота только с августа по ноябрь 1942 года получила доклады о 83 случаях обнаружения немецких подлодок в Карском море. Причем большая часть случаев приходилась на районы у восточных берегов Новой Земли, шхер Минина и архипелага Норденшельда.
Первой 9 августа 1942 года для проведения ледовой разведки пришла U-601. У мыса Желания она встретилась с «карманным» линкором и, видимо, получила приказание патрулировать в центральном морском районе Карского моря между островами Белый и Диксон, где 24 августа она потопила пароход «Куйбышев» и буксир «Медвежонок» столь опрометчиво доложившие по радио на Диксон о своем приближении.
Вслед за U-601 в Карское море пришла подлодка U-251. Двадцатого августа, пополнив запас топлива от «Адмирала Шеер», она также прошла в центральную часть Карского моря. Двадцать первого августа к операции «Страна чудес» подключилась подводная лодка U-255.
Из 37 германских субмарин, базирующихся в 1942 году на норвежских базах, не менее семи весьма активно действовали в районах у Новой Земли. В том числе и с восточной стороны, в Карском море.
Сегодня известно об 11 «викингах», которые активно действовали на этом участке Севморпути. Так, например, известно, что в 1943 году только четыре «викинга»: U-601, U-629, U-636, U-639 — поставили минные заграждения у Амдермы, на подходах к острову Диксон, в Обской губе и Енисейском заливе,
Высокой успешности действий «викингов» способствовало включение в состав этой группы подводной лодки U-354 которая имела на борту спецаппаратуру и группу разведки.
Только после окончания Великой Отечественной войны удалось установить, что частое присутствие германских субмарин у северо-восточной оконечности Новой Земли было не случайным, так как именно где-то в районе мыса Спорый Наволок у нацистов был создан тайный опорный пункт для субмарин.
Иногда командиры нацистских субмарин вели себя в Карском море чрезвычайно нагло. Так, например, было в начале сентября у острова Нансена (архипелаг Норденшельда), где сторожевой корабль СКР-19 «Дежнев», минный заградитель «Мурман» и тральщик Т-894 выгружали доставленную зимовщикам полевую батарею и грузы зимнего завоза. Неожиданно в непосредственной близости от них всплыла германская субмарина (позже выяснилось, U-711). Обнаружив наши боевые корабли, она не стала их атаковать, а, оставаясь в надводном положении, спокойно зашла за ближайший мыс. Однако уже через час эта же лодка расстреляла соседнюю полярную станцию на острове Правды, а еще через неделю — полярную станцию в Новоземельском заливе Благополучия.

Андрей поднял карту, которая, на время позднего ужина, перекочевала со своего штатного места, со стола, на пол. Под картой оказалась рассыпанная стопка самых разных по толщине книг в разноцветных обложках, со многими закладками.
- Какие названия! – Андрей водил по карте, уже лежащей на коленях, остро отточенным карандашом. – Острова Вардропер! Мыс Медуз! Пролив Течений! Острова Проклятые! Мыс Олений! Мыс Шуберта, ничего себе! Юра, слышал Шуберта мыс! В Карском море…
- М-м… - Юра потянулся за очередной папиросой, не проявляя пока интереса к проблеме, так занимавшей его товарища.
А тот, сверяясь уже с записями в прошнурованной тетради, продолжал выкладывать неоспоримые, как ему казалось, доказательства присутствия немцев в тундре и прилегающей к ней местности.
- Немецкие стеклянные и позолоченный пуговицы со свастикой. Бабы использовали их в качестве украшений. Мужчины – как обменную валюту, - Андрей тетрадь отложил и потянулся за тоненькой книжечкой в мягкой обложке темно-синего цвета.
На обложке, в верхнем правом углу стоял пятизначный номер с двумя нулями впереди, означавшими степень «Совершенно секретно!». И где только он ее достал? Впрочем, этому ли надо удивляться в наше время?
- А рота НКВД, из Омска на помощь присланная, нашла в тундре большое количество немецких автоматов, - прочитал он отчеркнутый абзац из этой, совершенно секретной книжонки.
Юра, утомленный приготовлением сегодняшнего ужина и, одновременно, умиротворенный им, начал подремывать, протянув в сторону пощелкивающей угольками печи длинные ноги. Слова Андрей доносились до него глухо, как через ватное облако.
- На Земле Франца-Иосифа в начале шестидесятых прошлого века был обнаружен немецкий аэродром, времен Второй мировой, - бубнил тот, не замечая, что его товарищ сидит с закрытыми глазами. - А еще грот, в скале вырубленный, с двумя вентиляционными шахтами и причалами для подводных лодок. А в 1947 году, на берегу Обской губы развернулось масштабное секретное строительство, на котором работали, в основном, немецкие военнопленные.
Тут Андрей замолчал, до него вдруг дошло то, что он сам только что прочитал вслух. Может, потому и дошло, что вслух!
Андрей встал так быстро, что можно бы сказать – вскочил. Упавшая табуретка прервала Юрину дремоту. Он встряхнул головой и до него донеслись слова:
- Юрка! Что они делали, что строили? – это хрипел Андрей, держащий себя одной рукой за горло. – Немцы, понятно что, а наши, после войны, что они строили, такое секретное? В вечной мерзлоте! А?
Андрей хотел сесть, и даже попытался сделать это, но не нашел седалищем табурет и присел на книжную кучку, стащил синюю книжку со стола, дочитал:
- Строительства номерные. Пятьсот первое – Байдарлаг, и Пятьсот третье Енисейский ИТЛ, возглавлял поочередно, то и другое, майор А. Артамонов. Всего на его объектах в 1947 году вкалывали по двенадцать часов в сутки около тридцати тысяч заключенных, - он оторвался от книжки, пояснил специально для Юры. – Это больше, чем в свое время работало на строительстве Днепрогэса или Беломорканала. Понимаешь?
А тот хорошо понимал, что, теперь-то точно -  «без бутылки не разберешься», и, продолжая слушать товарища, на ощупь, нашел под столом, в том же эмалированном ведре с промороженной клюквой, дежурную бутылку, заткнутую скрученной тряпкой - пробкой из старого носового платка.
- Но о них… - продолжал тем временем Андрей. - Тоже мало кто знает. А кто знает – тот молчит! Молчание – золото. Золото, золото… Объективно, если судить, то…
Андрей замолчал, потеряв мысль, он увидел, что Юра многозначительно и вопросительно одновременно покачивал бутылкой перед собой. Жидкость, сверкающая хрустальными брызгами, плескалась на самом дне.
- Думаю, что объективная реальность, - Юра блеснул своим заочным знакомством с известным острословом. – Это бред, вызванный недостатком алкоголя в крови. Давай, по пятьдесят грамулек, а то за золотом твоим, ох, как много тянется.
- Моим? Ты о каком золоте? – Андрей уточняет. - О Бабе что ли?
- Ну, и о ней, и о ней тоже. Помнишь, что о ней тот старик рассказывал? – спросил Юра.
- Ксенофонтыч? Еще бы! Я еще и записал, вот… - Андрей порылся в серой картонной папке с тесемочными завязками и надписи на обложке «Тайна Золотой Бабы», достал пару листов, начал читать:
- «Давным-давно это было. Смотри, начало, как в русских сказках, – Андрей не удивляется, просто констатирует факт. – Дальше. Вут-Ими, Великая Казымская Женщина, жила в низовьях Оби, на Ледовитом море. Была она дочерью Уен-Торма. Уен-Торм – большой дух. Своенравной была его дочь. Однажды, в гневе, она уничтожила все живое на земле, где жила. Однако, придя домой, подумала, что плохо сделала. Взлетела селезнем к отцу, спросила, как ей быть.
Отец говорит: «Зачем так сделала? Раз ты такая сильная, раз так сделала, иди туда, в Нумто, живи там, сделай, чтобы там все хорошо было».
На семи нартах, на белых быках-оленях ехала Вут-Ими в Нумто. Дочь свою оставила на Казымском мысу, сына своего оставила в Мальлех-Соиме. В Казыме бросила варежку в Амню-реку, сама уехала вверх, в Вошъеган. Вершину Вошъегана переехала, оленей распустила, сзади семь нарт оставила – семь сопок сейчас там, на болоте видны. Сама на семи белых быках уехала на остров Нумто».
Слушая товарища, Юра разлил по кружкам спиртяшку, поднял свою посудину, качнул ею, приглашая Андрея выпить. Тот кружку со стола взял, но пить не стал, а продолжал:
- «В лесу, недалеко от Юильска, было священное место Вут-Ими. Здесь, в амбарчике хранилось ее изображение, а также деревянные фигурки четырех других духов, облаченных в специальную одежду, сшитую только для них.
Это были ее слуги. Когда в амбарчик открывали дверцу, все подвески Вут-Ими нежно звенели. Была она главным духом-предком казымских хантов.
А еще ее называли «Тетеря» – тетерка. Поклонятся Вут-Ими, просить ее о помощи приезжали ханты не только с Казыма, но и с Оби, Куновата». Вот так вот! Теперь – давай, брат, за удачу!
Друзья звякнули кружками, выпили огненную жидкость, в меру закусили. Посидели молча, несколько минут. Думали каждый о своем. Андрей вдруг заметил выпавший из книги конверт, покряхтывая, наклонился и поднял его.
- Кстати, о бабах, вон, - показал он конверт. - Письмо прислала моя.
- Скучает? – усмехнувшись, спросил Юра.
- Вроде того, – Андрей согласно кивнул. - Шайтаном обзывает, сглазил, говорит - вот и потолстела. Отстранили ее от танцев. А она психанула – и ходу из театра.
- Это она зря, хоть билеты проверяла бы! – Юра потянулся за очередным плавничком.
- Нет, брат, люди искусства – им или все, или ничего!
Андрей достал из того же конверта свернутый вчетверо листок бумаги, из него – фотографию Балерины.
Долго смотрел на нее сам, насмотревшись, повернул фото к товарищу.
- Вот смотри - баба как баба, - он вновь стал смотреть на фотографию. - Ну, красивая, конечно, худая, а почему к ней тянет, знаешь? Театр, понимаешь, тут при чем?
- Ты че! Я и в театре-то не был, - Юра отмахнулся от товарища щучьим плавником. – Видел, правда, со стороны, был в Тобольске проездом. Деревянный, весь резной. Красиво! Дай, посмотрю!
Он протянул руку к фотографии молодой женщины, и получив ее, покрутил фото вправо – влево. Аккуратно поставил на стол, прислонив ее к наличнику оконной рамы.
Мужчины примолкли и не сводили глаз с фотографии. В глазах Андрея грусть и сладкие воспоминания подернулись поволокой.
- Так вот, смотри, баба одна. – спохватился, начал пояснять. - В смысле тело – то же, а душа, или, что там у женщин, меняется!
- Да ну! – удивился насмешливо Юра.
- Видите ли, в чем дело, Юрий, - сосредоточился Андрей на объяснении своей недавней мысли. - Допустим, она Одетту вчера танцевала, сегодня – лебедя, а завтра – Клеопатру будет изображать. Натуры они, понимаешь, творческие.
- Ну? Творческие… - согласился товарищ. - И что?
- Ну! Ну! В образ входит, понимаешь, переживает каждый раз по-своему! - Андрей ласково погладил холодную ламинированную бумагу фотографии. - И спишь, получается, каждый раз с другой. Хотя, конечно, используешь одно и то же тело. Зато какое! А вспомни старину Бальзака и то, что он говорил – у каждой ночи должно быть свое меню.
Андрей перевел взгляд на прибитые к дощатой стенке постеры с глянцевыми красавицами полусвета, вернулся взглядом к фотографии Балерины. Отгоняя грусть и тоску, попытался пошутить:
- Хотя, конечно, если жить с такой постоянно, в браке, так сказать, то лучше сразу застрелиться, в целях самообороны.

Глава десятая
КНИГА – ДРУГ ЧЕЛОВЕКА?
Библиотека. – Дом напарника. –
Экскурс в историю: На склоне Холат-Сахыл. –
Пропавший город. – Охота на куропаток.

Библиотека занимала все правое крыло большого деревянного здания поселкового клуба. Само здание было построено в форме буквы «П», еще в начале шестидесятых годов прошлого столетия. Впрочем, давайте знакомство и с особенностями клуба, как такового, и с особенностями его применения в конкретном национальном поселке мы пока отложим. А сейчас толкнем толстую, обитую серым войлоком, деревянную дверь и войдем в библиотеку.
Удивительно чисто и уютно было в этом помещении, отданном «под культуру» щедрым Правлением рыболовецкого колхоза. На белых, хорошо отштукатуренных, стенах висели портреты всех вождей нашего народа, со времен Великого Переворота 1917 года. С бородами, усами и при лысинах. И старики и молодые.
Внимательно и сурово они взирали на равнодушных, к их деяниям, посетителей. Между собой, по «вопросам политики партии» уже давно не спорили. Сами «вечно живые», удивлялись тому, что, жизнь их не закончилась в печке, а, продолжается на стене, пусть, и не Кремлевской.
Диалектический материализм, или диамат, это, конечно, основа основ. Но вот даже так, будучи висящими на стене деревянного клуба, в забытом Богом поселке, портретами, они ощущали себя при деле. И ловили мельком брошенные на них взгляды, и радовались им – «человек жив до тех пор, пока о нем помнит хоть один человек».
Часы с кукушкой примостились между портретами великих, и неумолимо отстукивали время эпохи очередных перемен и свершений. Каждый час, со скрипом, кукушка выскакивала из своего резного оконца. Очумело что-то прокричав, часто сбивалась со счета, смущенно пряталась, захлопнув за собой резные створки. Опускались чугунные гири, щелкая звеньями цепочки.
Книги, во множестве стоявшие на деревянных стеллажах и полок, грелись, повернувшись корешками к горячей печке, из которой сизые струйки ароматного дыма сгорающих кедровых поленьев время от времени вырывались сквозь неплотно прикрытую дверку.
Печка – привычная в России голландка, обложившись желтыми поленьями, топилась постоянно. С утра до вечера кедровыми дровами, а на ночь, чтобы не остывала, в нее забрасывали два ведра угля.
В помещении стояло два стола. За одним, маленьким, сидела девушка-библиотекарь, Дочь шамана. Одежда на ней меховая, обувь – то же. Волосы аккуратно собраны в два хвостика. На снежно-белом личике блестели антрацитовой черноты глаза. Она с увлечением рассматривала в толстой книге, доставленной с последней почтой, цветные репродукции. Водила по ним пальцем. Часто наклонялась и нюхала остро пахнувшие страницы. При этом бросала косые взгляды на единственного посетителя.
За вторым столом, не то, чтобы заваленном книгами, скорее, изрядно ими загруженном, Андрей что-то писал в тетради. Он листал очередную книгу, находил нужное место и делал выписки, и это продолжалось до тех пор, пока, кукушка в очередной раз не принялась крякать и скрипеть.
Андрей с одобрением посмотрел на шумные часы, отложил ручку и отодвинул книгу, потянулся, выпрямляя затекшую спину. Сильно зажмурил уставшие глаза. Через десять секунд открыл. Посмотрел на девушку и улыбнулся ей широко и открыто, так привык улыбаться заинтересовавшим его, и всегда желанным представительницам «слабого» пола.
- Девушка, давайте познакомимся, - предложил он. - А то «здравствуй – до свиданья». Нехорошо – в одной деревне живем.
Не дожидаясь ответа, Андрей встал, прихватил свой стул, потащил его за шиворот к столу девушки-библиотекаря. Присел и протянул руку:
- Андрей! Можно – Андрюха.
Девушка смотрела на подошедшего мужчину без удивления. Личико ее оставалось невозмутимо. В черных блестящих глазах замерли покой и мудрость древнего народа. Голос прозвучал чистый, звонкий:
- Галка! Галя, - просто ответила она.
- Галка? Села на палку? – искра блеснула в мгновенно повеселевших глазах Андрея. Он посмотрел на девушку внимательно, подумал: «А не плохо бы, однако!» и переспросил утверждающе:
- Так, значит Галя?
- Галя, Галя, да, - торопливо ответила девушка Галя.
- Давай-ка, Галка, вместе смотреть картинки… - предложил ей Андрей, кивнув в сторону книги. - Был ведь я там, в Эрмитаже этом, совсем недавно и был.
Андрей перетащил свой стул вплотную к стулу девушки. Так, что получилось – плечом к плечу они стали сидеть.
Она сначала отстранилась, затем, почти сразу, прислонилась к мужскому плечу.
- Вот это правильно! Давай, Галка, лапки – погрею! – похвалил и поощрил ее Андрей.
Он взял холодные девичьи ладошки, потянул их к себе, начал нежно дышать на них. Похоже, хотел было поцеловать, и уже наклонился к ним, но это время хлопнула входная дверь.
В помещение библиотеки ворвался холод, клубящимся облачком а, за ним – Юра, на усах которого повис многослойный иней.
Он посмотрел на сидящих – так, удивленно, подошел к печке, прислонился к ней спиной. Дочери шамана оказал отдельное внимание:
-Здравствуй!
Не дожидаясь ответного приветствия, обратился к товарищу:
- Ну, ты даешь! – усы его дрогнули, обнажая понимающую улыбку. - Работаешь? Так сейчас это называется?
- Подожди ты, погрейся пока, заканчиваю! – уклонился от ответа Андрей.
- Кончаешь, типа? – Юра и сам понял неуместность своей шутки, смутился. – Пошли, подышим, что тут чахнуть!
- Юра, ну что ты, в самом деле – девушка тут!
Андрей посмотрел девушке в глаза, подмигнул ей.
- Извини его, видишь – замерз человек, соображает слабо, - он еще и попросил ее. - А это пусть все так полежит, хорошо, я скоро…
Брови девушки дрогнули, изогнулись вопросом.
- Придешь? Еще есть книга с картинками… - она показала на ящик с книгами, стоящий в углу библиотеке.
- Приду, Галка! Обязательно приду, - заверил ее Андрей.
Девушка, посмотрев вслед выходящим мужчинам, встала с места. Подошла к окну и, чуть отодвинув занавеску, посмотрела им вслед. От окна отошла к столу, за которым работал Андрей. Осторожно начала перебирать листочки с записями, потом переписала в маленький блокнот названия книг и что-то еще, из толстой тетради Андрея.

В доме наших мужчин не изменилось ничего. На столе лежала та же карта, той же, сине-зеленой местности. На полу, замерла, прислонившись к ножке стола, стопка книг. Из них лопушками торчали многочисленные закладки.
Андрей, бумажная его душа, сидел за столом, зарывшись носом в свои записки. Юра пристроился рядом, в двух шагах, на сдвоенных табуретках он занимался тем, что снаряжал патроны к весенней охоте. Мерные стаканчики для пороха, дробь и картечь, латунные гильзы и пыжи, все разместилось в очень определенном порядке и ждало своей очереди.
Андрей медленно закрыл книгу и повернулся к товарищу.
- Как круто все закручено в этой истории! – задумчиво сказал он.
- Что там? – спросил Юра, не отрываясь от своего взрывоопасного занятия.
- Да, знаешь, возглавлял группу белоэмигрант, - похоже, что это было новостью и для Андрея. Причем, новостью, его вполне устраивающей, и даже обрадовавшей. - Бывший колчаковский офицер Семенов.
Он замолчал, задумался, что-то вспоминая. Вспомнив, чиркнул карандашиком на бумажке очередной пунктик предстоящей работы – исследования. Чиркнув, Андрей продолжил делится информацией, так его поразившей.
- Из семи человек, трое из бывших, такие же белоэмигранты, а четверо – из завербованных красноармейцев, охотников. Один погиб сразу, во время выброски – напоролся на сук.
- В каком смысле – на сук? – спросил Юра, и в голосе его прозвучало удивление.
- В смысле – на дерево приземлился, на его сук! – пояснил Андрей. - Еще двое, радисты группы, были обморожены так сильно, что прекратили свои мученья, застрелились. Или их пристрелили свои.
- Как можно, своих? - Юра, слушая, покачал головой.
- Немцы, что с них взять, - Андрей в ответ пожал плечами и продолжил развивать свою мысль. – Вот, смотри, Гитлер и Церковь преследовал и прочие религиозные течения, масонов тех же истреблял, да?
- Ну?
- А сам внутри СС создал масонский орден! «Черное солнце» назывался, а может и до сих пор так называется.
- В смысле – сегодня? – засомневался Юра.
- Почему нет? – в свою очередь спросил его Андрей. – До сих пор все эти ведические и магические учения интересуют  и Америку и Россию, даже Китай. Причем, самых высоких руководителей.
- Конечно, - хмыкнул Юра. – Заняться им больше нечем, в кризис-то!
- А, может, всем нам и остается только один выход из кризиса? – спросил утверждающе Андрей. - Не зря нацисты по всему миру искали рукописи, манускрипты, собирали легенды и пытались расшифровать знания, разбросанные по всем религиям мира.
- Сказки они не собирали? – Юра был полон иронии.
Андрей на это не ответил, лишь посмотрел на товарища исподлобья, укоризненно.
 - Экспедиция Эрнста Шеффера, - продолжал он просвещать Юру-неверующего. - Помнишь, мы говорили о нем, привезла из Ярлинга, священного места Тибета документы. Так вот, прочитав их перевод, сам Гитлер «крайне разволновался», потому, что там  шла речь о сверхоружии и межзвездных полетах!
- Тибет, это же горы! Откуда там…
- Оттуда! – перебил Андрей товарища. – Еще в «Авесте», древнейшем источнике, говорилось о мощной цивилизации, которая владела чуть не всеми тайнами Вселенной.
- Ну! Где они и где мы!
- Не все так плохо, брат, - глаза Андрея буквально светились радостью первооткрывателя. - Вернер фон Браун, отец немецких ракет, случайно обмолвился при журналистах, что много получил для себя из этих бумаг. А львиную долю знаний касающихся ядерного оружия и космической техники «Аненербе» получил от представителей высшей цивилизации с Альдебарана. Общались они с базы в Антарктиде. Вот так!
- Брешет немец!
- Брешет, говоришь, - Андрей достал главный козырь – несколько строчек на помятом листе из блокнота. - Адмирал Ричард Бэрд, американский, кстати, ну, тот, что командовал экспедицией в Антарктиде, перед самой своей смертью ошарашил мир признанием: «На базе «Аненербе» я видел летальные аппараты, способные за доли секунды покрывать огромные расстояния. Они имели дискообразную и шарообразную форму».
Юра раскладывал в ряд коробки с пыжами, капсюлями, дробью разных номеров и смотрел сквозь товарища.
- Энтузиасты, вон, все дно Средиземного моря перекопали, на Карибах пиратские клады до сих пор ищут. - Андрей мечтательно прищурил глаза. - Хотя, конечно, в вечную мерзлоту из теплых морей их не заманишь никакими сокровищами!
Юра согласно кивнул, глядя на покрытые инеем стены жилища:
- Особенно после Дятлова! Десять человек изувечили и следов не оставили!

Экскурс в историю
На склоне Холат-Сяхыл
Эта история связана с гибелью на севере Свердловской области зимой 1959 года группы лыжников из Уральского политехнического института под руководством Игоря Дятлова.
По другую сторону перевала в полутора километрах начинался лес – долина реки Лозьвы. Так или иначе, но примерно в 17 часов 1 февраля 1959 года дятловцы принялись ставить палатку на открытом всем ветрам склоне вершины «1079» (она же – гора Холат-Сяхыл).
Они ещё не знали, что столь привычными лагерными работами занимаются в последний раз. Что завтрашний день, за который они рассчитывали дойти до горы Отортен, для них уже не наступит. И что безымянный перевал скоро назовут в память их группы, а на всех картах области он будет называться по имени их руководителя – перевал Дятлова.
Поисковая группа наткнулась страшные находки – в полутора километрах от палатки, у самой границы леса, около остатков костра были найдены раздетые до нижнего белья трупы двух Юриев – Дорошенко и Кривонищенко. Ветви кедра, около которого они лежали, были обломаны. В 300 метрах от костра по направлению к палатке обнаружили тело руководителя группы. Дятлов лежал на спине, головой в сторону палатки, рукой обхватив ствол небольшой березы. Еще в 180 м от него нашли труп Рустема Слободина, а в 150м от Слободина – Зины Колмогоровой.
Поиски остальных продолжались ещё почти два месяца. И лишь четвёртого мая в 75 метрах от костра под четырёхметровым слоем снега были найдены трупы Люды Дубининой, Саши Золотарева, Николая Тибо-Бриньоля и Саши Колеватова. На теле последнего также не было никаких повреждений. Остальные же имели тяжёлые травмы. У Дубининой был симметричный перелом нескольких рёбер, смерть наступила от обширного кровоизлияния в сердце. У Золотарева переломаны ребра справа по окологрудной и среднеключичной линии. Тибо-Бриньоль имел обширное кровоизлияние в правую височную мышцу и вдавленный перелом костей черепа.
«Учитывая отсутствие на трупах наружных телесных повреждений и признаков борьбы, наличие всех ценностей группы, а также принимая во внимание заключение судебно-медицинской экспертизы о причинах смерти туристов, следует считать, что причиной гибели туристов явилась стихийная сила, преодолеть которую туристы были не в состоянии». С такой формулировкой 28 мая 1959 года уголовное дело по факту гибели группы Дятлова было прекращено.
В кругу увлекающихся оккультизмом и магией появилась версия – дятловцы пришли на заколдованное место, и пали жертвой неких потусторонних сущностей.
Однако есть одно обстоятельство, представляющееся весьма интересным. В мансийском языке название Отортен буквально означает «не ходи туда». Поскольку фольклор и топонимика северных народов создаются по принципу «что вижу – о том и пою», сам собой напрашивается вопрос – случайно ли?
Были и сообщения с мест о появлении в окрестностях Отортена загадочных «светящихся шаров». Некоторые из них даже были зафиксированы в материалах следствия, - например, рапорт техника-метеоролога Токаревой, приведённый в статье Кати Головиной. В деле есть показания Г. Атманаки, руководителя группы туристов – студентов геофака пединститута, совершавшей поход в том же районе. По возвращении он рассказал, что наблюдал светящийся шар над горой Отортен ночью с первого на второе февраля – то есть как раз тогда, когда погибли дятловцы.
Правда, некоторые местные жители утверждают, что примерно в то время существовал некий таинственный полигон в Тюменской области в районе истоков рек Малая и Большая Сосьва, но информация о нём официально не подтверждается. Кроме отрывочных фактов о том, что еще в годы войны в те места пытался прорваться немецкий десант. И, якобы, взятые в плен немцы, рассказывали следователям НКВД о том, что они были одной из групп, которых рассылали по всему миру в поисках мистического оружия руководители рейха.
Инопланетная версия, как ни странно, появилась не в перестроечную эпоху, когда указанная тема просто заполонила страницы всевозможных изданий, а в 1959 году, когда дело о гибели группы ещё даже не было закрыто! И первым её выдвинул уже упоминавшийся Л.Н. Иванов, прокурор-криминалист. Уже в наше время в одном из интервью он сказал следующее:
«… Тогда я предполагал это, а сейчас уверен. Не берусь утверждать, что это за шары – оружие ли какое, инопланетяне или еще что, но то, что к гибели ребят это имеет прямое отношение – уверен. Думаю, это был светящийся шар. И он-таки настиг их у опушки леса».
А вот строки из письма свердловчанина В.Сергеева в редакцию газеты «Уральский рабочий» в 1990 году:
«Летом 1966 года юго-восточнее горы Чистоп я увидел в лесу странную картину: сосны скручены по нескольку штук, вырваны с корнями и разбросаны по лесу. Сопровождавший меня охотник-манси рассказал, что недавно здесь вдруг послышался странный рев, похожий на рев гигантского разъяренного быка. И тут же появились мощные воздушные вихри, которые и поскручивали между собой деревья, вырвали их из земли и опустили их обратно неподалеку».
Гибель группы Игоря Дятлова – одна из загадок нашей планеты. Таких же, как тайна «Марии Целесты» и «Святой Анны», самолётов Сигизмунда Леваневского и Амелии Эрхарт, экспедиций Фоссета и Русанова.

Андрей встал из-за стола, начал расхаживает по кухне, туда-сюда, привычно заложив руки за спину. Проходя мимо стола, бросил взгляд на карту. Взял ее в руки.
- А интересна ведь уже сама по себе настойчивость, с которой лезли сюда и немцы и НКВД, и кто из них за кем шел – вопрос! Золото, само по себе… - Андрей подошел к товарищу. - Пусть тонна или две, ну три, от силы! Но, это же не причина, чтобы лезть в самое сердце другой страны, а?
Держа одной рукой угол карты, он другой рукой похлопал по блестящей ламинированной бумаге.
- Что-то должно быть еще! – Андрей медленно свернул карту в рулончик и поставил ее за стол.
Юра ногой, обутой в валенок, отодвинул подальше от себя банку с порохом. Закурил. Разгоняя перед собой рукой синий дым, от разгорающейся и потрескивающей при этом сигареты, он спросил:
- Хочешь, идею подброшу?
- Закуску настругать? – Андрей усмехнулся и с готовностью потянулся за большим ножом, специально для этого предназначенным.
- Ты сказал! Строгай-ка, на самом деле и слушай! – шутливо скомандовал Юра.
Пока он собирался с мыслями Андрей проверил пальцем острие ножа, остался недоволен, нашел в выдвижном ящике стола серо-зеленый наждачный брусок и аккуратно, даже нежно, начал водить им по лезвию.
- Внимай, учитель! – начал свой рассказ Юра. - Охотники наши, ну, зимовщики которые, говорили, что севернее нас, там, примерно, где ты видел горы, и откуда ударила молния в твой самолет, есть трасса. По ней, бывает, пролетают странные штуки. Не самолеты и не вертолеты! Уж эту технику наши мужики знают хорошо.  Те летают в любую погоду, совершенно бесшумно. Иногда светятся многими зелеными огнями. Рядом с ними, слышишь, часто стайкой держатся светящиеся шары.
Андрей отложил и нож, и брусок, потянулся к карандашу, не сводя с товарища удивленного взгляда. А тот продолжал:
- Так вот, Валентин, в декабре прошлого года, возвращался со своего охотучастка. В упряжке десять крепких собак. И Валентин и его собаки хорошо поели и отдохнули. Путь, конечно, предстоял долгий, но местность была знакома, к тому же собаки, как и лошади, всегда к дому бегут с желанием, быстрее. Было, как он рассказывал, часов пять вечера, луна еще не взошла. Вдруг по снегу, впереди упряжки, словно пробежал сполох, как будто отсвет мелькнул от северного сияния. Он, Валентин, вскинул голову, и увидел странный, похоже, металлический предмет. Большой. Очень!
Юра ненадолго замолчал, присасываясь к новой сигарете.
- Так вот, штука эта двигалась бесшумно и, как говорил Валентин, очень медленно. Он, испугавшись, крикнул на собак, ну, чтобы те ускорили бег. А упряжка, наоборот, остановилась, собаки стали повизгивать и ложиться на снег. Засыпая, сам он успел заметить, что зависший над ним, ну, вот этот предмет осветил упряжку и снег фиолетовым или голубым светом. Полчаса, примерно, Валентин приходил в себя. В теле усталость, ломота, говорил, ощущения - будто его всего измяли. Собаки поднимались со снега пошатываясь, вяло махали хвостами, поскуливали, вожак даже взвыл, как волк, протяжно.
- Похоже на сильное электромагнитное излучение… - попытался Андрей свое мнение высказать, но товарищ его перебил.
- Подожди! Знаешь, что самое интересное в этой истории? – спросил он.
Андрей, головой качнул так, что сразу стало понятно – не знал он, и даже не догадывался, о самом интересном.
- Ха! А, самое интересное в том, что рассказ Валентина никого в поселке не заинтересовал, и не удивил! Почему? А потому, что подобное встречалось и известно многим нашим, поселковым, охотникам. Встречали они эту летающую штуку! Еще они говорили, что после таких встреч у них сильные головные боли держались в течение нескольких дней. Понял? А ты говоришь – Антарктида! – Юра посмотрел на товарища, как-то, даже с торжеством. Или с превосходством. Или, с сожалением.
Юра замолчал, а Андрей вернулся к своему занятию – точить нож на большую мороженую рыбину.
- Понял! – ответил он, правда, через минуту, и тут же спросил сам. – Ты про НЛО и тому подобные штучки?
- Да, а что же еще это могло быть?
- Наверное, и это тоже, но послушай, - Андрей, отвечая, пытался быть убедительным. – Про НЛО стали говорить в пятидесятых, то есть - после войны, а десанты и экспедиции были и во время войны и, главное, до нее! Вот в чем дело! И должно быть что-то, что дороже золота!
- Точно, должно! – легко согласился Юра. - А что могло быть дороже золота? Чтобы так за этой тайной охотились!
- Да, да, не считаясь с затратами и потерями! – подхватил Андрей. - Что, что там может быть?
- Ты про Город ничего еще не слышал? – чуть помедлив, спросил Юра.
- Нет, если не считать, что ты, время от времени, спрашиваешь о нем, или намекаешь на его существование, – усмехнулся Андрей. - А какой, собственно, город ты имеешь в виду?
- Да никакой! Так, болтают местные, а про что – и сами не знают, - начал увиливать Юрий от прямого ответа.
- Говори, что хотел-то, – бывший журналист стал настойчив.
- Ну… - затянул свою песню Юра.
- Не тяни ты кота за хвост! Ну, ну, что за дела?
Юра заговорил тихо, глядя куда-то в сторону и в потолок:
- Вальку, в смысле – Валентина, охотника, помнишь? – спросил он Андрея. – Так вот, он решил вернуться на место, где нашел ту золотую статуэтку, летом, на лодке. Чтобы увезти побольше добра. Но смог Валентин вынести только ружье, наполеоновское. И то – чуть живой остался!
- Почему наполеоновское-то?
- До тебя тут учитель был, историк, он сфотографировал ствол, подробности, там, всякие, резьбу. Послал куда-то, - Юра отмахнулся рукой. - В Питер. Ответили через полгода, что такие ружья были у гвардейцев личной охраны самого Наполеона.
- И что этот Валентин? Ружье пристроил, продал кому-нибудь? – у Андрея полыхнули глаза интересом и азартом. – Экспедицию можно было организовать! Наполеоновских времен ружье в сибирской глуши! Представляю!
- Не было экспедиции, – охладил Юра его пыл. - Сам Валька хотел покопаться. Или разбогатеть по-быстрому. Короче, пожадничал, поперся в тайгу и пропал. Совсем!
- И… что ли, все? – бывший журналист, а ныне – школьный историк не терял надежду что-то разузнать.
Юра, заметно было, не очень хотел делиться подробностями и знаниями. Может, имел свои виды, и лавры Валентина не давали ему покоя? Хотя, жадным-то его не назовешь, да и дело такое, что один не осилишь, придется делиться. Пока – информацией.
- Да, рассказал мне Валентин, после первого похода, что там много такого добра, фигурок разных, золотых, - Юра стал серьезным, даже, напряженным. - А еще он рассказал о том, что несколько раз впадал в состояние, похожее на опьянение, но не пил при этом. И, в этом состоянии, как во сне, видел Город на берегу бухты. Но не город Идолов, а совсем другой город, со множеством «белых людей» и каменных домов.
- Он что там, грибы сырые ел? – спросил Андрей.
Юра покосился на него, ожидая насмешки, в том числе и над собой, но скепсиса или сомнения не заметил и решился идти, точнее – рассказать все до конца.
- А, еще, Валентин говорил, что там, как в кино, сами по себе перемещаются предметы и вещи, столы и стулья, - Юра  махнул рукой, показывая, что и сам понимает всю абсурдность сказанного, но поделать ничего не может. Правда – дороже всего! - Светящиеся и парящие в воздухе шары разного размера и ящики. Еще – коробки и чемоданы. Вот!
Друзья помолчали. Один переваривая полученную информацию, но, не подвергая ее сомнению, а другой - испытавший вдруг облегчение душевное, выговорился человек, поделился, и полегчало ему!
- Как он выбрался-то, Валентин, - спросил, нарушая тишину, Андрей. – Из такого места?
- Как? Ползком, говорил, - ответил Юра. - Вдоль ручья, сбегающего в бухту, голову почти не поднимал от земли. А там моторка его стояла. Приготовил для добра! Чудило!
Опять мужчины замолчали. Минут на пять, было о чем подумать – сама История предстала перед ними во всей своей загадочности и притягательности.
Однако, история - историей, а жизнь – жизнью, и Юра отмахнулся от стола, заваленного бумагами и книгами.
- Ты, давай, разбирайся там, а я к охоте приготовлю кое-что. Золотом сыт не будешь, – он забросил папиросу в приоткрытую дверь печки, пододвинул к себе банку с порохом.
- Молодец, уважаю! – Андрей даже потер ладони друг о друга. - Мясо поедим, а то достала эта рыба! Три месяца здесь живу, и все – рыба и рыба. Однообразие, однако!
- Ты что, Андрюх! На завтрак – строганина, на обед – уха. Сейчас, вон, сковорода рыбки жареной, – Юра искренне недоумевал. - Какое, к черту, однообразие!
- Тебя послушаешь – ты прав! Уха, потроха! Мяса хочу, понимаешь, курочку на шампуре приготовленную, – Андрей даже зажмурился и застонал, вспоминая кафе и рестораны, которые посещал совсем недавно – всего лишь в другой жизни. - Или, цыпленка табака! И соус чесночный! Много чеснока!
- Да, уж, с чесноком у нас тут – проблема, - согласился Юра, проглотив невольную слюну.
- А, также с луком, картофаном и капустой, - продолжал перечислять Андрей. - Короче, с тем, без чего не сваришь борщ.
- Ладно, с борщом, уж как-нибудь потерпим, - Юра решил успокоить товарища. - А, вот птичку зажарить, это можно!
- Серьезно? И что это будет? Курица, утка, или индюшка? – Андрей бросил взгляд на настенный календарь. - Кстати, Рождество на носу, в самый раз придется!
- Подожди ты, не трещи, со своими курами, - шевельнул Юра усами, демаскируя веселую улыбку. - Угощу я тебя птичкой и научу, как птичек ловить, пригодится в жизни. Давай, одевайся!
- Одеваться? Зачем? Ночь на дворе.
- Здесь всегда ночь! Птичку хочешь? Жареную, а? – спросил Юра тоном искусителя.
- Ну?
- Пошли! Сильно не кутайся, здесь недалече! – Юра уже сам загорелся идеей и потому был нетерпелив.
Приятели оделись быстро, и так, будто не охота им предстояла, а легкая вечерняя прогулка перед сном. Небольшая и недалекая.
Юра, сохраняя на лице выражение таинственности, поменял домашние валенки на выходные, в том смысле, что в них выходит на улицу. А, покопавшись в сенях, с одной из полок достал прошлогоднюю пустую бутылку из-под «Шампанского», попросил Андрея:
- Там, в ведре, клюква мороженая, прихвати горсть!

Небо черное, с синевой. И звезды сверкали серебряными россыпями созвездий. Луна плавала в окружении туманной дымки, предвещающей устойчивую морозную погоду. Хотя и сейчас примораживало не слабо – за тридцать далеко. Высоко в небе, пожалуй, даже за пределами атмосферы, полыхали разноцветные шторы северного сияния. Снег под ногами не скрипел – визжал.
И вот, повизгивая самым промороженным на свете снегом, друзья-приятели, учитель с механиком, быстрым шагом прошли через спящий поселок и, уже минут через пять, они стояли на опушке леса, сурового и черного в ночи. На мохнатых кедровых лапах неподвижно лежал снег, и непонятно было Андрею – на кого же тут охотиться. Однако, он молчал, уже привыкший в делах практических полностью доверятся своему северному другу.
А тот занимался странными манипуляциями – бутылку втыкал в снег, раз за разом и в каждую лунку бросал по две-три ягодки. Скоро вся опушка, таким образом, оказалась простроченной, подобно листу из блокнота.
Бутылку Юра зажал под мышкой и позвал Андрея:
- Пошли, утром придем за уловом.
- Вот это… что, - Андрей смотрел в недоумении на простроченный снег. – Охота?
- А ты что хотел? Пальбу ночью устроить? По кому, кстати?
- И я хочу спросить, насчет добычи, что имеется в виду, - Андрей показал на лунки в снегу.
- Что спрашивать. Все просто – куропатки белые под утро к поселку потянуться, к ферме и складу с кормами. А тут, на пути их ждет заманиха, – Юра показывает на черные кружки. - Любят они клюкву. А она – в лунке. Понял?
- Пока нет.
- Темнота! Ныряет куропатка в лунку, головой вниз и – все! Она становится как бы в гипнозе. А нам останется только вытащить их утром, за куцые хвосты, - Юра покровительственно похлопал Андрея по спине. - Учись, студент!

Глава одиннадцатая
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Поле аэропорта. – Дом друзей. –
Вертолетная площадка.

Оранжевая, с голубой широкой полосой, тушка вертолета МИ-8 крепко держалась колесами шасси за кольчужную полосу аэродрома. Открыта дверь, откинут трап. Юрко шнырял вокруг машины бортмеханик в темно-синем комбинезоне, заканчивая последние приготовления и проверки к ответственному литерному полету.
У короткого трапа приплясывала от холода высокая стройная женщина в легкомысленном для этих суровых мест одеянии. Вздернутый носик ее покраснел, на длинных ресницах нарастал иней.
Что занесло ее – белую, пушистую и хрупкую хризантему, в место, которое иначе, чем глушь и язык не повернется назвать. Темперамент, чувство, неистребимая тяга к приключениям или, все-таки, пиво поставило крест на карьере балерины?
Это ведь она – Екатерина Викентьевна, Катька, милая подруга нашего героя, мерзла сейчас на вымороженном за студеную зиму взлетном поле Березовского аэропорта. Она пританцовывала, пытаясь согреться, и удивленными глазами смотрела на новый, для нее, мир. На лес, по периметру ограждающий аэропорт, на поднимающиеся из-за него дымки печей невидимых домов, на странное летное поле, не привычными бетонными плитами выложенное, а укрытое какой-то металлической решеткой.
Мягкий говорок окружающих ее людей, во множестве мехов, полтора десятка ярких вертолетов, стоявших правильным строем, разномастный груз, все это было для нее новым, интересным и забавляло бывшую балерину.
Вот к вертолету подвезли и начали загружать стопки, перевязанных крест-накрест веревками, книг. Десятка полтора. Да, на зависть многих и на удивление много читали люди в этих северных, далеких от больших городов местах. И читали книги совершенно удивительные и, даже, странные в условиях современной России. Например, «Сагу о Форсайтах»!
Подгоняемые плотным ветром, к вертолету быстро шли, почти бежали несколько человек с красными лицами – избирательная комиссия. Благодаря ее усилиям и должен был состояться сегодняшний полет. А, иначе, ждать бы Кате неделю подходящей погоды и тарахтящего мотора АН-2.
Председателя могущественной комиссии прикрывали от пронизывающего ветра верные ее члены, окружившие горящего красным лицом начальника плотным кольцом. Сам он был озабочен главным на сегодня – выполнить установку «сверху» по процентам, проголосовавших за партию власти, граждан.
- Вино погрузили? - интересуется он насчет стимула, не повернув головы к сопровождающим.
Странно, но лица – члены вопрос услышали и отвечали греческим хором:
- Погрузили, Сергей Сергеич! С запасом!
- Хорошо, что с запасом. Только, смотрите вы там… - Председатель обязан предупредить, что – если что…
- Что Вы, Сергей Сергеич, что Вы! Все в порядке будет! Разве мы не понимаем! - вновь хор членов комиссии успокоил своего влиятельного начальника.
- И, чтобы наливали только тем, кто проголосовал! Никакой самодеятельности! Проценты помните? – последний вопрос Председателя.
- Сергей Сергеич, конечно, не беспокойтесь, мы еще при Леониде Ильиче устраивали выборы! И Вас не подведем! – слышен ответ дружного хора бездельников.

Потрескивала, переваривая ароматные кедровые поленья чудо-печка. Стоящий на ней чайник начал выпускать первые, пробные струйки пара. Обычная картина для обычного начала дня, в череде ему подобных дней – с началом, но без конца.
Юра, лежа на кровати в парадных валенках, читал очередной толстый том. Временами хмыкал. Стопка книг, детективов и русской классики, ожидающих очереди, стояла на полу, в изголовье кровати.
Андрей, зябко поводя плечами, достал с резной полки электробритву. Рукой смел иней с розетки и воткнул вилку электроприбора. Что-то услышал, прислушиваясь, посмотрел с недоумением на бритву. Вытащил вилку из розетки. Озадаченно склонил голову и рискнул оторвать Юру от увлекательного занятия.
- Слышь, Юра, к чему бы это – беру бритву в руки, какой-то гул, на вертушку похоже, не от рыбной диеты? – спросил он опытного товарища. И пояснил совершенно не к месту: - Да и спалось плохо, предчувствия какие-то.
Юра отложил книгу, послушал окружающий его мир. Потянулся к стоящей рядом с кроватью табуретке - за лежащей там пачкой папирос.
- Не от рыбы, это точно! Насчет снов – вообще не парься! Образованный человек может всю ночь переживать из-за того, что дураку и не снилось! – он смотрел в потолок, определяя источник звука. - А быть точнее, вертолет гудит.
- К чему бы? В воскресенье, в такую рань?  Рожает кто? – предположил Андрей.
- Эх ты, писака! Воскресенье-то какое сегодня? Выборы!
Юра, покряхтывая, встал, притопывая ногами, плотнее утрамбовал обувку, подошел к висящим на гвоздях меховым одежкам, сдернул с полки мохнатую волчью шапку. Пригласил:
- Пойдем, инженер человеческих душ, фокус покажу! Одевайся…

На вертолетной площадке поселка, метрах в пятистах от дома, где живут приятели, лопасти вертолета МИ-8 завершали последний круг, обвисая окрашенными в белое концами до самой земли, точнее – снега.
Андрей и Юра стояли среди встречающих вертолет молчаливых, как всегда, жителей поселка. У ног хозяев, привычно и обычно, лежали по две-три лайки. Собаки внимательно смотрели на чертову машину. Они уже знали и хорошо запомнили, с самого своего собачьего детства, что после прилета этих шумных машин хозяева становятся веселыми, разговорчивыми и, главное, щедрыми. Наестся можно в этот день от пуза! Много псам перепадало сытных крошек с хозяйских столов.
Открылась с легким хлопком дверь вертолета и щелкнул звонко дюралевый трап, по которому тут же начали скатываться люди в мехах и унтах и, среди них, совершенно неожиданная женская фигурка в черном кашемировом пальто и кожаных сапожках на стройных ногах. Через плечо, на ремешке висела небольшая сумка.
Увидев ее, Андрей замер, схватился одной рукой за сердце, другой - за плечо товарища.
- Ка-Ка-Катька! – просипел он.
Юра посмотрел внимательно на прилетевшую женщину, о которой так много слышал, выплюнул далеко в сторону папиросу, и засмеялся, рукой отмахиваясь от Андрея, мол – не мешай! Смех его нарастал, как скорость идущего под уклон автомобиля.
А стройная женщина, в черном, с замерзшими на ресницах слезами, удивленно смотрела на смеющегося. В стоящем рядом с усатым весельчаком мужчине, она узнала Андрея, и рванула к нему по хрустящему снегу.
- Андрюша! – бросилась ему с ходу на шею, и повисла, поджав обе ноги. Черная сумка полетела на снег.
Андрей в этот момент был похож на истукана, даже руки не успел вынуть из карманов. Юра же, наоборот, оживился, откровенно радуясь, редкой возможности повеселится. Он и смеялся так, словно боялся спугнуть удачу, прикрыв рот рукой.
Шагах в трех, от группы встречающих вертолет аборигенов, жителей поселка, стоял сам Шаман. Рядом с отцом, который выделялся своим редким для северных народов ростом - под два метра, виднелась маленькая фигурка его дочери. Внимательный взгляд мог бы заметить, как заблестели ее злые глаза, смотрящие на «белую» женщину, целующую Андрея, и как беззвучно шевелились, что-то шепчущие, яркие губы.

Глава двенадцатая
СВОБОДА ВЫБОРА
У поселкового клуба. – Тайна Золотой Бабы.

Клуб в этом национальном поселке, как и во многих, подобных ему поселках и селениях, всегда был центром, вокруг которого и кипела и велась нехитрая рыбколхозная жизнь.
Центром хотя бы потому, что стоял он в центре поселка, на пригорке, с которого на километры была видна окружающая его пойма Великой реки. Летом – все эти протоки и притоки, зимой – черные извилистые каемки берегов.
Любили это место жители поселка. Часто стояли там группками, почти не разговаривая, больше смотрели на землю свою суровую, на свинцовой тяжести воду и небо, на котором почти не бывало облаков. Стоя спиной к солнцу, смотрели в северную сторону горизонта, где небо часто прочерчивали трассы невидимых летательных аппаратов или чего еще.
Заходили ли в сам клуб? Заходили, и часто заходили, на зависть клубам Средней полосы России. Много читали – помните, какая здесь богатая библиотека, смотрели все фильмы по пять раз. Почему пять? Потому что фильмы забрасывали попутным «бортом» раз в неделю и крутили каждый вечер, минус два выходных, получалось пять.
В клубе проходили собрания и устраивались поселковые сходы, на которых жители сообща решались насущные, часто весьма не простые, вопросы повседневной жизни затерянного в глуши поселка.
И праздники проводились здесь, и ежегодные выборы, на которых сегодня оказались наши герои. Для этого в кабинете заведующего поставили один красный ящик с прорезью в крышке, очень похожий на копилку. В этот ящик аккуратно укладывалось волеизъявление рыболовецкого народа.
Понятно, почему сегодня царило праздничное оживление во внутреннем дворике П-образного здания поселкового клуба. Выборы, однако!
Снег был утоптан до асфальтовой твердости и по нему, нарезая круги и восьмерки, раскатывали, на обычных велосипедах, дети и взрослые в солнцезащитных очках. В своих меховых одеждах они больше походили на неведомых, волшебных зверей, выступающих в сказочном цирке.
Граждане проголосовавшие выходили во двор из коричневой, с ярко-красной каймой двери, над которой висела покосившаяся, смешная вывеска: «Пожарный выход».
Тут же они получали и предписанное избиркомом поощрение – пластиковый стаканчик с ледяной водкой.
Все было продумано – проголосовал, выполнил гражданский долг, получи поощрение! Так и закреплялся условный рефлекс – любить Россию, «Единую» и всемогущую.
Закуска тоже прилагалась - на длинных, покрытых красным сукном, столах выложены дары сибирской глубинки: аппетитно золотилась жареная рыба, какая? Да любая! А, еще - тонкие длинные стружки осетрины, разная вяленая мелочь, малосольный муксун и царица местных вод -  нельма.
Рядом, над костром, парил большой котел, обещая традиционную «тройную» уху. Знаете, как ее готовили хантыйские женщины? Расскажу!
Итак, они долго вываривали, именно вываривали, всякую мелочь, сначала ершей, потом - окуней. Выбрасывали и первых и вторых. Когда бульончик начинал густеть, в него закладывали крупные куски стерляди, или муксуна, или нельмы. Заправляли ее лавровым листом, перцем, порошком сушеного лука. Картошки и прочего – нет. Потому что, ее просто не было зимой в этих местах. Нельма была, а вот с картошечкой – проблемы.
Ели такую уху по-особому, не как на «большой земле». В кружки наливался густой бульон, в деревянное корытце или берестяную большую миску выкладывались куски отварной рыбы. Рыбу ели, запивая бульоном.
Андрей, с прильнувшей к нему Катей и Юра стояли метрах в двадцати от столов с закуской. У них в руках были те же пластиковые стаканчики, на белые зубцы пластиковых вилок наколоты куски копченой рыбы.
Друзья, как и все вокруг, пили, правда в меру, и закусывали. Ах, как хорошо, выпить и закусить на морозе, стоя на ослепительно белом снегу под уходящим в Бесконечность голубым небом.
Балерина все смотрела и смотрела на детей, похожих на взрослых, и на взрослых, ставших детьми, на тех, что катались на велосипедах вокруг них.
Андрей к этому зрелищу не то, чтобы равнодушен, он просто уже привык к нему, а темперамент не давал стоять спокойно.
- Та-ак! Президентское причастие получили. И что, друзья мои, дальше делать будем? – спросил он, обратившись, прежде всего к Кате.
Молодая женщина, из Европы только сегодня прибывшая, смешно захлопала ресницами, ставшими такими длинными и пушистыми, что только в рекламном ролике показывать.
- Здоровски здесь выборы проходят! Весело! – Катя облизнула вилку, посмотрела в сторону стола с едой. В процессе выборов она участие не принимала и на горячительное поощрение не рассчитывала. Оно ей просто не было нужно.
Андрей с товарищем так угостили ее, «для профилактики», средством из своего запаса, что Катя оказалась если и не на седьмом небе, то на верном пути на него, это – точно!
Юре, похоже, понравилась эта взбалмошная девица.
- Веселье, Катерина, часа через два начнется. Со стрельбой! – с заметным оттенком снисходительности произнес он.
Взгляд товарища, обращенный на Катерину, Андрею почему-то не понравился, вот оно - вечное соперничество самцов!
- Кажется, я могу угадать причину, причем, с первого раза, – вступил он в соревнование.
- Конечно! – тут же нашелся Юра. - Ты уже целую жизнь здесь прожил – три месяца скоро будет!
Катя отошла от мужчин к столам с закуской. К тем самым столам, на которых горками и кучками копчеными, вялеными, солеными и малосольными, возлежала рыба. Рыба ли? Нет – сказка! Произнесите, вслух, Читатель: осетр, стерлядь, нельма, муксун, сырок-пелядь, пыжьян-сиг, щокур-чир, ряпушка. Чувствуете, как бы повеяло на Вас дымком дальних странствий, о которых многие мечтали в далеком детстве?
Катя прошлась туда-сюда, на что-то решилась, выбрала прозрачно-янтарный кусок пока еще не ведомой ей рыбки. Наколола его на пластиковый трезубец и, восторженная, вернулась к своим мужикам, предусмотрительно уступая дорогу снежным велосипедистам.
- Никуда я отсюда не уеду! - она начала фантазировать, неосторожно дирижируя вилкой. - Андрюш, ну, хозяйство свое заведем, свиней, там, кроликов всяких…
Мужчины понимающе переглянулись, их спор затих сам собой, Андрей понизил голос:
- Ну, началось недержание речи! – объяснил он товарищу многословие Катерины.
Но, бывшая балерина слух музыкальный, острый, еще не потеряла. Она стукнула маленьким кулачком по плечу Андрея.
- Да вы только посмотрите вокруг, черствые вы души – ну красотища же! – приглашая друзей осмотреться, она и сама увидела что-то интересное, спросила: - А, бабушки в этих – чем, кстати? Как называется?
Андрей поймал и прижал женскую лапку к своей груди.
- Кстати, Катюх, бабушка эта - не старше тебя!
- Да ты что! Вот, здорово! – Катя только что не визжала от восторга.
- Ничего здорового, девочка, тут нет. Я бы сказал, как раз наоборот, – Андрей уже приготовился прочитать вводный курс по этнографии, но его перебили.
Это Юра, соскабливая примерзшую к усам водку, напомнил:
- Ребяты-ы! Ну, хватит! Не будем отвлекаться. Праздник же сегодня! Ну! Пойдем. Возьмем еще пузырек!
Друзья, и Катя с ними, подошли к прорубленному в стене клуба, и открытому, по случаю народного волеизъявления, окну, у которого, нетерпеливым стадом, топталась очередь из людей, с веселыми лицам, принципиально не признающими «сухой закон». Слышался птичий щебет ласковой, почти без согласных, речи.
Где Андрей с Юрой бывали вдвоем, там, обычно, и Коля-коммунист вертелся рядом, на расстоянии достаточном и для того, чтобы не надоедать и для того, чтобы все слышать. Помните врача, проверяющего слух? Который, отвернувшись от вас, шептал: «Шестьдесят шесть»? Вот и подручный Шамана держался всегда на дистанции «шестьдесят шесть».
Но сегодня, полученный в качестве поощрения стаканчик, и купленная по специальному разрешению, дополнительная полулитровая порция «огненной воды», его вовсе не удовлетворили, а, скорее, наоборот, раздразнили.
Он ходил и кругами, и по кривой, напоминающей «спираль Архимеда» вокруг наших друзей, а меховые рукавицы, привязанные резинками к рукавам парки, скакали за ним по снегу.
Наконец, Коля-коммунист решился, и, часто глотая вязкую сладковатую слюну, подошел к нашим друзьям.
Андрей тихо сказал, повернувшись к подружке:
- Во! Классный парень. Оглянись в любое время, он за спиной будет!
А «классный парень» - Коля-коммунист, широко, по-детски улыбаясь, уже пожимал Андрею руку:
- С праздником, товарища учитель!
- Чучело! Чую, ты сегодня уже приложился к денатурату! – Андрей ладонью отгонял от себя густой сивушный дух.
- Не ругайся, учитель, праздник, однако! – ничуть не смущаясь, он тряс Юру за руку. - С праздником, товарищ механик!
Юра, успокаивая аборигена, похлопал его по мохнатому плечу:
- Да это он, любя, не ругается, не обижайся.
Коля-коммунист понимающе улыбнулся и отмахнулся, мол - все, проехали, и протянул Кате корявую руку:
- С праздником, девушка! Какая большая, однако!
Балерина звонко засмеялась, прикрывая варежкой кончик носа. Действительно, мужчина в расшитой бисером меховой одежде, ростом был чуть выше ее плеча.
Коля-коммунист тронул Андрея за рукав, просительно посмотрел в глаза.
- Выпить, однако, надо! Помоги, учитель… ну… - почти нежно попросил он.
- Ты что хочешь, скажи по-человечески. Выпить? – Андрей принюхался к атмосфере, окружавшей Колю-коммуниста. - Так тебе, пожалуй, хватит!
- Не-ет, учитель, выпить, однако, никогда не хватит! Помоги, вон… купи вина.
- А ты что?
- Не дает, однако! Норма, говорит, нельзя! – Коля-коммунист удивленно развел руками. - Вот, учитель, наша земля, а нельзя! Совсем как дикари, однако!
- Ясно! Ладно… - Андрей повернулся к друзьям, которые все это слушали, безмятежно улыбаясь. - Поможем человеку?
И Катя, и Юра согласно кивнули головами. Им-то уже было хорошо, самую малость, конечно, но хорошо было. А, впереди еще целый день! Потому и добры белые люди до снисхождения.
Андрей скомандовал просителю:
- Постой тут минутку!
Коля-коммунист, похоже, примерз, к своему месту, а Андрей, не торопясь, проскрипел по снегу к заветному окну. Десять минут постояв в очереди, он купил бутылку водки, именуемой здесь «Белым вином» или просто – «Вином», и вернулся к своим друзьям, отдал бутылку Коле-Коммунисту.
Тот, поставив бутылку на снег, начал копаться в своих мехах, достал несколько крупных купюр, мятых и пропитанных рыбьим жиром и сунул их Андрею.
- Брось, Коля, - Андрей решительно отвел руку дающего. – Считай, это подарок к празднику.
- Спасибо, учитель! Хороший ты, однако, человек… - Коля-коммунист не сворачивая деньги, начал заталкивать их себе за пазуху. - Жалко только…
Тут он спохватился, подхватив бутылку, начал заталкивать ее в карман, не попал, повернулся, чтобы уйти, но Андрей с одной стороны, Юра с другой, подступили к нему, зажали. Плотно.
Со стороны это можно было бы расценить как товарищеские объятия, но происходил самый настоящий допрос.
И начал его Андрей:
- Что жалко? Колись, давай!
- Коля! Ты меня знаешь! – Юра показал аборигену кулак, с его голову размером. - Говори!
- Э… однако… - замялся человек в мехах, начал стрелять глазами по сторонам.
- Еще бутылку получишь! – Юра прошептал на ухо аборигену. - Сейчас прямо!
- Э… учитель, э… рыбы надо, а? Соболь надо – принесу! – Коля-коммунист заглядывая в глаза друзей снизу вверх, заговорил просительно и жалобно. - Не ходи, однако, на Гору! Все дадим – не тревожь Старших, беда будет!
Он оглянулся, по-детски распуская сопли. посмотрел на Катю, что-то прикинул своим светлым, до прозрачности умом:
- Учитель, хочешь – бабу подарим!
- Золотую? – Андрей поставил вопрос ребром.
Коля-коммунист вздрогнул, смуглое лицо его сморщилось и Андрею вдруг стало жалко этого маленького хитрована.
- Ладно, Коля, замнем и забудем, - предложил Андрей, подмигнув при этом Юре и Кате. – Предлагаю перемирие и приглашаю в гости, обмоем это дело, ну!
Коля-коммунист думал над неожиданным предложением пять минут, ровно столько, сколько времени потребовалось Юре чтобы купить две бутылки водки. Искрящиеся жидким хрусталем сосуды в руках колхозного механика подействовали, на подручного шамана, самым волшебным образом. Он, уже не отводя от бутылок взгляда, последовал, подобно зомби за друзьями.
Андрей, рассекая веселящийся народ, неожиданно почувствовал неприятное ощущение между лопаток, будто в спину уперлась палочка – острая и упругая. Оглянувшись, он натолкнулся на полыхающие огнем глаза Шамана, Артема Андреевича. В них, как в волшебном зеркале, отражался и сам Андрей, и Юра и, даже Балерина, все приплясывающая от холода.
Заметил он еще и стоявшую рядом с отцом пушистую девушку – его дочь, Галю. Та не сводила ненавидящего взора с Катерины.

По дороге к дому и еще некоторое время в нем, пока Юра с Катей собирали на стол нехитрую, на скорую руку, закуску Андрей, думал о том, что не все так просто устроено в этом мире. Не давал ему покоя горящий ненавистью взор Шамана. К месту, или нет, но вспомнил он и свое купанье в проруби, невесть откуда взявшейся на тропинке, и неизвестно как исчезнувшей практически сразу.
А тут еще и сегодняшнее, случайно вырвавшееся, предупреждение Коли-коммуниста о том, что дальнейшие изыскания Андрея могут привести к большой беде.
Решив выяснить все и сразу, он подсел к столу, за которым уже начиналась процедура алкогольного охмурения доверчивого ханта, сам налил полный стакан водки Коле-коммунисту, полстакана себе, передвинул бутылку на тот конец стола, за котором пристроились Юра и Катя.
Так же, молча, дождался момента, когда Коля-коммунист оторвал свой стакан от стола и ладонью левой руки подпер стакан под донышко, и не убирал руку до тех пор, пока жидкость из стакана не перелилась в горло аборигена.
Тот закашлялся, протянул руку за закуской, но получил вновь наполненный стакан. А уже потом – закуску и вновь – стакан.
Таким простым и проверенным способом он развязал Коле-коммунисту язык и того понесло так, что впору было строгать пробку из кедрового полена, чтобы заткнуть этот, забивший вдруг, фонтан красноречия. Хотя, послушать было что.
И «белые» люди слушали, буквально, раскрыв рты. Конечно, самым внимательным слушателем оказался Андрей, который цепким мышлением журналиста «выцепил» самое главное в повествовании Коли-коммуниста.
Задолго до того, как язык аборигена сделал последние обороты, Андрей понял, что топчется возле тайны, которая намного глубже и страшнее тайны Золотой, в смысле – золотой, бабы.
Отодвинувшись от стола на метр, он начал записывать на внутренней стороне обложки первой попавшейся под руку книги то, что успел рассказать Коля-коммунист о том, что можно было назвать и тайной.
Эта тайна была доверена народу ханты Старшими давно, очень давно, задолго до первого появления в сибирской тайге русских казаков и прочих разбойно-поисковых дружин.
В основе ее лежала история женщины, неживой, которая была оставлена на Земле одна своими хозяевами – Старшими. Поселилась она на горе. Женщина, ростом с человека, сияла золотым покрытием, могла и умела многое, даже перемещаться по воздуху и говорить на любом языке.
Много хорошего она сделала для народа ханты, многому научила, ото много вылечила и защитила. Но шли не годы, а десятилетия, сменялись поколения людей и сама Баба начала как бы стареть.
Сначала она перестала летать, потом двигаться вообще, а потом и говорить. Но, даже молчащая Баба оставалась могучей. Сам Коля не видел, другие, говорит, рассказывали – много ей народа служит, все они живут в домах каменных, много – в самой Горе.
Кстати, оказалось, что и сама Гора, раньше, помнили еще деды и некоторые отцы нынешних хантов, была доступна и хорошо видима для всех. «Зверь по ней ходил, много шкур охотники брали». Потом « …пароходы много всего привозили, людей много было, шум стоял день и ночь, солдаты никого и близко не пускали».
Потом « …солдаты ушли, люди куда-то делись и Гора с ними пропала. Не то, чтобы совсем пропала, невидимой стала, будто растворилась. Только Шаман знает к ней дорогу. Если кто сам пытался пройти – пропадали».
- Не ходи туда, Учитель, - бормотал Коля-коммунист, которого хозяева предусмотрительно уложили на полосатом матрасе, у самой печки. – Пропадешь… все пропадали… и ты… жалко будет… а…

Глава тринадцатая
ПОЛЯНА СКЕЛЕТОВ
Берег протоки, вышка. –
В доме друзей.

Протоки, протоки и еще раз – протоки.
Сколько их? Тысяча, или миллион? Много! Может быть, еще больше. Помните рисунки из «Атласа человека», из той части, что посвящена кровеносной системе? Если заменить в «Атласе» красный цвет, на синий и привести их к общему знаменателю, то получится приблизительно верная картина водной системы Оби. При условии, конечно, что Атлас нам попался достаточно подробный.
Андрей, в своей сегодняшней поездке, пользовался не Атласом, а карандашными рисунками и набросками примерного маршрута, зорко вглядываясь в низкие берега, между которыми стрекотал мотор взятой им у Юры моторной лодки. Он боялся пропустить единственный верный ориентир, проданный за литр водки Колей-коммунистом, и глаза его слезились от напряжения.
И – не пропустил, заметил вовремя и свернул, куда надо. Моторка ткнулась облезлым дюралевым носом в низкий берег самой глухой, какую только можно вообразить, протоки. По берегу вверх, от самой воды росли какие-то кусты, за ними, чуть дальше от уреза воды – хилые деревья. Еще дальше, среди верхушек деревьев виднелось что-то, похожее на ажурную корабельную мачту.
Андрей, рассекая сочащуюся водой траву, которая была ему по пояс, пробирался к сооружению из почерневших лесин.  Брел по переплетенным корневищам кустов и деревьев, матерясь во весь голос. Наконец, вышел на более-менее сухое место, на желтеющую песком поляну. Отплевался и осмотрелся.
Вот и она, стоящая посредине поляны, покосившаяся триангуляционная вышка, с редкими перекладинами, о которой Андрею рассказал Коля-коммунист и еще кое-кто. Собрана по образу и подобию корабельных мачт. Совершенно нечитаемая табличка, вырезанная из консервной банки, была прибита к одной из опор.
Андрей попробовал на прочность одну из перекладин. Схватился за почерневшую палку, попытался подтянуться, но деревяшка, сломалась, даже не хрустнув, а как-то развалившись у него в руках. Следующая – тоже. А, вот третья деревяшка оказалась прочнее, может, сработана была из лиственницы.
Так, через две перекладины, за третью цепляясь, поднялся Андрей, срывая кожу на ладонях и дыхание, на маленькую площадку триангуляционной вышки.
Тяжело, с хрипотцой дыша, и стараясь не опираться руками на хлипкое деревянное ограждение площадки, Андрей стал осматриваться. Что ж, пока все привычно: вода в протоках и просто так, кусты, трава, низкие деревца. Типичная равнинная, болотисто-речная низменность, над которой несутся низкие хмурые облака. Грустно!
Он отдышался, достал листок с карандашным рисунком, покрутил его, соображая, где у него верх, а где – низ. Где север и где – юг. Нашел и сориентировал по местности. Вытащил из футляра бинокль и настроил по глазам окуляры.
Осмотрев вкруговую горизонт, Андрей сосредоточился на северо-восточном секторе, который его и привлекал, но в котором он пока ничего не видел. Что и говорить, глаз – уже не алмаз, «подсело» его зрение, сначала во время учебы, а потом, на журналистской работе, когда он сидел ночи напролет за ноутбуком, едва не пропало совсем.
Смотреть в бинокль – другое дело! И Андрей, постепенно сужая угол, водил биноклем вправо - влево, до тех пор, пока не увидел Нечто, сливающееся с черной кромкой леса, почти у самого горизонта и похожее на большое светлое плато.
- Ну, вот, а все говорят! - удовлетворенно произнес он с высоты триангуляционной вышки. – Не может здесь быть ничего подобного, и тем более такого!
Андрей повернулся, не опуская бинокля, в другую сторону – там была привычная картина. Вновь посмотрел туда, где только что было таинственное плато, и увидел лежащую перед собой ровную, обильно прочерченную речками и протоками, лесистую низменность.
- Вот так и сходят с ума… - констатировал он, хотя в голосе и слышалось торжество. - А, может, и нет. Надо зафиксировать. Дома разберемся.
Он передвинул на ремне планшет, с пристроенным к нему компасом, достал из планшета настоящую карту, на которой не было других цветов, кроме синего и зеленого. Засек по компасу направление, в котором видел плато и нанес на карту тонкую карандашную черту.
- Сорок пять градусов на плато!
Потом он посмотрел вправо от найденного плато, засек еще один пеленг.
- И еще сюда, треугольничек замесим! Вот она – тригонометрия!
Андрей осторожно свернул карту и аккуратно засунул ее в планшет. Решив, что дело свое он сделал, и пора возвращаться домой, он еще раз напоследок, окинул взглядом окрестности. На этот раз те, что ближе к вышке, на окружавшую его могильную зелень, и заметил вдруг небольшую проплешину среди чахлого леска, выдавшую себя тусклым блеском кучки пустых консервных банок.
Помня о ненадежности деревянной конструкции, он начал осторожно спускается с вышки. Но уже вторая по счету перекладина ломается под его ногой, и Андрей полетел вниз, ломая телом, оставшиеся перекладины и торчащие из них ржавые гвозди и шпили.
Велика сила земного притяжения и его полет не занял слишком много времени. Две секунды, и Андрей уже лежал на мокрой мягкой траве, у основания предательской вышки, и смотрел на нее снизу вверх. Отдыхал, собираясь с силами и мыслями.
- Эх! Ребра мои, ребра… - проворчал он. - А красиво упал! Жаль – нет зрителей, сорвал бы аплодисменты.
Отлежавшись пару минут, Андрей решил, что пора вставать. И встал! Вспомнив об увиденной сверху проплешине, он пошел в ее сторону, подобно ледоколу рассекая круто завязанные годами совместного сожительства ветки кустов и деревьев.
Вот и она – небольшая, с виду обычная поляна. Посредине поляны – ложбинка, густо заросшая травой. В траве проглядывались кирпичи, сложенные очагом. Между кирпичами был виден лежащий на боку и наполовину вросший в землю чайник.
- Стоянка? - Андрей удивленно рассматривал находку. - Тут что-то не то, не бросаются в этих местах чайниками! А кирпичи… откуда они?
Он пошел по поляне, заглядывая в прогалы между кустами, и у одного из кустов наткнулся на человеческий скелет. Подмигнула, привлекая внимание, позеленевшая латунная бляха на том месте, где обычно у мужчин бывает ремень.
Андрей наклонился, осторожно, двумя пальцами переложил кости, достал бляху, потер ее о брюки. Пытался рассмотреть находку, поворачивая ее к свету и от него. Это был прямоугольник, чуть выпуклый. В центре прямоугольника видна небольшая свастика, странная тем, что была не наклонная – «катящееся колесо», а строго, вертикально – горизонтально сориентированная. То же «колесо», только остановившееся, или замершее. Вокруг свастики лавровый венок по кругу, похоже на изображение земного шара. Шар держал в когтистых лапах орел. Под его крыльями по кругу шла надпись красивыми готическими буквами.
Андрей языка немецкого не знал, но прочитать, конечно, по слогам смог:
- Май-не Э-ре Ха-йст Тре-у-е! И что это значит?
Андрей, решив разобраться со странной–иностранной находкой, убрал ее в карман и наклонился к скелету пониже, предчувствуя душой журналиста, что эта находка не последняя. Протянул, было, руку к черепу, но в этот момент заметил в кустах, чуть дальше, еще один скелет. Пошел к нему, через три шага заметил еще скелет. Сделал еще три шага – опять скелет!
Конечно, он был крайне озадачен не то, чтобы наличием костей человеческих вообще, скорее их обилием на этом островке. Судя по состоянию триангуляционной вышки, на остров не ступала нога человеческая лет сто! А тут – такая находка!
- Так, так, так… - Андрей попытался собрать заметавшиеся под черепной коробкой мысли в одну, верную. – Немцы… Геологи… или кто? А где часы и компасы?
Он остановился - находки ему явно не понравились.
- Что-то они странно лежат.
Вернулся к первому скелету, наклонившись, посмотрел вдоль его позвоночника.
Подошел ко второму скелету, затем к третьему. До него внезапно дошло, и он воскликнул:
- Вот тебе и хрен! Точно, как у Флинта лежат – в одну сторону головками!
Андрей прицелился, прикидывает возможное направление. Засек его по деревьям, выпрямился.
- Так, так, та-ак! И сверху видно то же. Интересно девки пляшут!
Он пошел сквозь кустарник, раздвигая руками колючие ветки перед своим лицом. Точнее – одной рукой, вторая слушалась все хуже после недавнего падения с вышки.
Через пятнадцать – двадцать шагов Андрей остановился над очередным скелетом. У этого скелета был вид бросившегося на амбразуру человека. С костей предплечья свисал офицерский планшет.
- Вот это уже дело! Только стоит ли за него браться? А, ладно, - решился он.
Андрей осторожно поднял и открыл позеленевший планшет. Достал из него небольшую пачку топографических таблиц, схем, исписанные карандашом листы кальки. На клапане планшета, под пожелтевшим целлулоидом была карта.
Он достал карту, и в правом верхнем углу рассмотрел карандашный рисунок ленты Мебиуса, из которой выглядывал внимательный человеческий глаз. Опять тот самый, что изображен и на американском долларе и на меховой оторочке аборигенов и, казалось, уже на всем, что в последнее время окружало Андрея.
Он стер со лба внезапно проступивший холодный пот, вернулся, покряхтывая, к вышке, сориентировал карту по сторонам света. Сверяя карту со сторонами света, Андрей заметил полустертые карандашные строчки, явно написанные русским: «Все кончено, они идут, нам не выбраться, надо было слушаться старш… »

Андрей, пошатываясь, ввалился в дом, напугав до полусмерти Катю, а Юра,  разглядывая товарища, впал в состояние глубокой задумчивости. И причина, для такой задумчивости, была, ведь рано утром из дома вышел молодой, крепкий, с горящими от предвкушения небывалого открытия, мужчина.
А сейчас через высокий порог едва перевалился сутулый, в мятой, грязной и во многих местах разодранной одежде бич. Он расстегнул куртку – ветровку, из-под нее выскользнул сверток и что-то еще, и стало видно большое коричнево-бурое пятно, расплывшееся на правой стороне серого свитера.
Увидав пятно, Катя ойкнула, зажала ладошкой рот, сползла вдоль стенки на пол. Юра бросился ее поднимать. Андрей, морщась и матерясь вполголоса, как мог, одной рукой, помог товарищу перетащить вмиг потяжелевшее тело и уложить его на кровать.
Юра засуетился, задергался по кухне в поисках нашатырного спирта, даже не подумав о том – ну откуда ему взяться в доме, где до сих пор жили молодые и вполне здоровые мужчины! Питьевой спирт бывал, медицинский просто и в виде разных настоек, даже муравьиный спирт и тот гостевал, а вот нашатырного не было здесь никогда.
До Юры это, наконец, дошло, и он занялся Андреем, который уже стянул с себя одежду и стоял посредине кухни (а где же еще?) с высоко поднятой рукой. Из длинной царапины на правом боку сочилась кровь, пачкая ребра.
Юра ватным тампоном вытер кровь, быстро и старательно, наложил марлевую повязку, закрепил ее лейкопластырем, отошел на пару шагов.
- Ну, вот и ладненько! - он посмотрел на повязку, как художник на холст. - Повезло тебе, что шпиль ржавый был. На новом висел бы ты в ритуальной позе до конца жизни.
- Да, уж, – Андрей опустил руку, поморщился. - Если придется повторить… все это… меня наградят посмертно. Закончил?
- Да. Для сельской местности пойдет.
Юра, собирая разные медицинские принадлежности, кивнул в сторону лежащих кучкой у порога находок.
- Что за бумажки притаранил? Толковое что?
- Карта там, – Андрей покосился на тонкую дощатую перегородку, за которой заворочалась на широкой кровати Катя и понизил голос. - Козырная! И, похоже, записи последней экспедиции. На русском и немецком!
- И что немцы пишут?
- Не ерничай, лучше помолись, чтобы вода начала спадать!
- Думаешь - стоит? – спросил с сомнением Юра.
- Думаю? – Андрей протягивает товарищу раскрытые ладони. – Видишь, пальцы трясутся? Это кровь кипит от нетерпения!
- Что, проняло-таки золотишко?
- Ну… - замычал в ответ Андрей. – Не то, чтобы уж, золото. Вот, узнать бы – что и к чему там, на этой горе, привязано!
- Узнаешь, допустим, - спросил Юра. – И что дальше?
- О! Знаешь, Юра, есть у меня мечта, - Андрей спохватился было, но, слово – не воробей и надо было продолжать. – Может и странная, но она – моя! Писателем хочу стать, понимаешь? Но таким, чтобы сразу в классики, без раскачки и разгона. И тут как раз - такая тема! Творить хочу, аж, ладони чешутся!
- Вот и твори, золото тебе что, писать помешает?
- Юрка! Представляешь – золото и у меня! – Андрей даже засмеялся, представив на секунду себя богатым. – У меня же кровь цыганская! И золота, любого, мне хватит на три раза в Москве погулять! И поверь, не до писанины тогда будет, не до высокого творчества.
- Договорились, - засмеялся и Юра. – Беру тебя в партнеры в этом безнадежном предприятии. А чтобы мир не потерял нового классика, золотую часть нашей добычи, так и быть, возьму, грешник, себе.
За перегородкой застонала, приходя в себя, Катерина и друзья, не сговариваясь, одновременно поднесли пальцы к губам.
- Т-с-с!

Глава четырнадцатая
ОДНА ИЗ ТАЙН СПЕКАБИНЕТА
Документальное кино.

В полусвете кабинета трое сидели в полумягких креслах и смотрели на большой экран демонстрационной системы.
Борисыч, Григорьевич и Палыч, собрались сегодня посмотреть документальное кино. О событиях февраля далекого от нас пятьдесят девятого года. Кино черно-белое и никто не претендовал на авторские права. Скорее, снимавший этот фильм, стал бы открещиваться и отказываться от любого признания до последнего.
Глядя на то, что творилось на экране, хотелось узнать - как все это фиксировалось и снималось. Так и хотелось спросить:
- Кто снимал-то? А?
Молчание в ответ. Считай, что и нет ответа, а факт - есть, вот он, не на лице – на жидкокристаллическом дисплее.
На заснеженном горном перевале одиноким валуном темнела большая палатка. Косые лучи заходящего за гору солнца едва касались ее брезентовой крыши.
Перед входом в палатку на костре закипало варево, очевидно, ужин. Крышка закопченного ведра подпрыгивала. На перевале быстро темнело.
Мужчина в перепоясанной солдатским ремнем телогрейке левой рукой снял крышку, в правой руке он держал пачку с надписью «СОЛЬ». Осторожно встряхивая пачку, мужчина начал солить варево.
Вдруг что-то привлекло его внимание. Человек у костра замер. Соль тонкой струйкой сыпалась в ведро. По лицу человека заметались желто-красные блики. Он смотрел на светящийся шар, который двигался по игольно-тонкому лучу, падающему с вершины ближайшей горы на палатку.
За первым шаром появился второй, за ним – третий, четвертый. Двигались все они по тому же лучу, как косточки на счетах, в сторону палатки. Замерший человек у костра смотрел, как первый шар прожег тонкий брезент и проник в палатку.
Палатка изнутри осветилась оранжевым светом, будто там зажгли электрический фонарь.
Костровой уронил пачку соли в кипящее варево. Брызги выплеснулись на руку человека. Он вздрогнул. Дернулся сначала бежать в сторону палатки, но оставшись на месте, смотрел, как в прожженное отверстие затекли остальные огненные шары, как заметались человеческие тени в оранжевой подсветке, как сама палатка заходила ходуном.
Прошла минута, и вот из нее выскочили четыре человека с открытыми в крике ртами.
Человек у костра отвернулся от палатки и побежал вниз по горному склону к спасительно близкому лесу. За ним следом бежали люди из палатки. Часто оглядывались.
Два шара, подрагивая и разбрасывая в стороны искры, вынырнули из палатки и поплыли вслед за людьми. Они сначала разошлись, затем начали сходятся, обгоняя бегущих, и взяли их в клещи.
Один из шаров настиг, почти у самой кромки леса, того самого человека, что варил ужин у костра, ударил его в спину. Задымится в месте удара телогрейка. Человек зашелся в истошном крике и, было похоже, что его крик сливался с затихающими криками людей у палатки, также сбитыми с ног оранжевыми шарами.
Люди, смотревшие в спецкабинете на суперэкран, молчали сами и, конечно, не могли слышать криков тех, убиваемых неведомыми шарами людей, могли только вообразить, глядя на вылезающие из орбит глаза и рвущиеся в крике рты.
А еще через пять минут, на месте привала группы, которую почему-то стали называть туристической, остались только обугленные тела в дымящейся одежде.

Глава пятнадцатая
В САМОМ СПЕЦКАБИНЕТЕ
Тайны русского Севера.

В кабинете Шефа, Александра Борисовича, атмосфера, даже с учетом специфики работы его Управления, была явно не нормальная. Можно даже сказать – напряженная была атмосфера. Искрящаяся.
На стене, под портретом Глеба Бокия, появилась доска с приколотыми к ней листами бумаги, цветными схемами и рисунками непонятно чего. Что могло привлечь, так это совершенно удивительные заголовки на этих бумагах: «Схема падения Тунгусского метеорита» или, например, «Принципиальная схема передачи энергии по методу Тесла».
А еще там и такие заголовочки, что случайно прочитав их, можно было начинать собирать вещи в путь на тот свет. Не торопясь, или, наоборот – поспешая, это у кого какая психика.
Нахохлившийся, глубоко в плечи спрятавший голову, Шеф ворчливо жаловался своим коллегам - подчиненным.
- Не нравится мне это все. Какое-то нездоровое оживление там, у нашей Зоны, - он как-то исподлобья умудрялся и кабинет осматривать и на товарищей посматривать. - И непонятно, откуда ветер дует.
Верный друг и первый помощник – Павел Григорьевич, попытался найти тему такую, что отвлекла бы явно обеспокоенного начальника и начал издалека:
- Так, Борисыч…
- Ну, ну, поделись.
- Да я… - Павел Григорьевич показал на стол в глубине кабинета. - Ветер может и от нас дует, а? Сколько мы сами за эти годы «дезы» слили и туману напустили?
На том столе, как в читальном зале обычной библиотеки, были разложены подшивки газет и журналов, за много лет собранные. Среди них и «Техника-молодежи», и «Знание-сила», и «Наука и жизнь». И, конечно, глянцевые обложки с иностранными названиями. Странно они все смотрелись - в таком солидном Учреждении и такие легковесные, популярные издания для массового читателя.
Как легко было в те времена, когда не было Интернета, втюхивать доверчивым гражданам любую информацию, выдавая ее за научные изыскания, достижения или новости! Как легко было «белым шумом» прикрыть любую тайну!
Шеф, вздохнув, по «тем временам» перебил подчиненного:
- Хорош, Паш, не умничай! И так на душе неспокойно, предчувствие какое-то давит, - он повернулся к Сергею Павловичу. - Монгол, говоришь, взялся золото вывезти? И хребет не боится сломать? Ну, ну! Смотрим за ним?
- Точно так, командир, глаз не спускаем! – Сергей Павлович говорил уверенно и пояснил: - Его правая рука и есть наш глаз – вот такая анатомия получается. Там все железно, не упустим!
- Надо бы Смотрителя предупредить о гостях, - Шеф кивнул Павлу Григорьевичу. - Чтобы начеку был, а то от безделья расслабляться он начал там.
- А ты, Сергей, - Шеф повернулся к Сергею Павловичу. - Как только Монгол подойдет, отправь группу поддержки на катере, ну и «вертушку» держи наготове.
Шеф жестом отпустил помощников, сам подошел к доске с приколотыми схемами. Заложив руки в карманы брюк, долго смотрел на цветные бумажки.
- Ящик Пандоры… тоже мне! – он тяжко вздохнул и вернулся на свое рабочее место, за письменный стол.
Пустить бы на его место Андрея! Хоть на часок всего! Как много бы он узнал о предмете своих исторических изысканий. Вопрос, конечно, как можно использовать такую информацию, как потом спать и как жить, узнав из документов, не из слухов, что, например:
- Немецкие моряки из подводной эскадры «А», из экипажей лодок U-209, U-456, U-601, которые, кстати, никогда не числились в Кригсмарине, высаживались на берега Обской губы еще летом 1941 года, покупали у тундровиков за советские деньги(!) оленьи рога, меха, оленье мясо, рукодельные поделки ненецких женщин.
- Имелся секретный фарватер до Салехарда, где должны были эти самые лодки обслуживаться в первое время, пока тайно строился Новый порт.
- Тайный аэродром у Окулова озера обслуживал диверсионные группы так называемого Предприятия «Цеппелин». Конкретно - группу полковника Ровеля. Для этого там базировались несколько «Хенкелей-277».
- Двигатели этих самолетов работали на кислородно-азотной смеси, что позволяло им летать выше любого советского истребителя и даже быть недосягаемыми для огня зенитных орудий.
- Группа агентов-диверсантов «Ульм», подготовленная в рамках программы «Цеппелин» в германском местечке Освиц, по личному распоряжению Гиммлера, была ошибочно выброшена с самолета дальней авиации Ф-В двести – «Кондор» западнее Урала и пробиралась почти полгода к своей цели.
У этой группы была цель прикрытия, скрывающая даже от высшего руководства Рейха, истинную задачу тайной экспедиции.
А прикрытием служило чисто диверсионно-террористическое задание – нарушить и прервать маршрут доставки горного хрусталя, или кварца, из Саранпауля в Свердловск, на радиозавод.
Поясняю, что кварц в военное время оказался стратегическим сырьем. Из него делали, например, кристаллы для армейских радиостанций типа «Север», которые широко использовались нашими разведгруппами даже в глубоком немецком тылу, надежные были машинки. Представляете, сколько информации было передано за годы войны благодаря уральскому кварцу!
А еще из него делали разные оптические штуки, линзы, какие-то эталонные приборы, оптику для снайперских винтовок.
Истинная же цель экспедиции была проста, как штыковая лопата, но достичь ее оказалось не легче, чем укусить себя за локоть!

Глава шестнадцатая
ЛЮБОВЬ НА СНЕГУ
На холодном берегу. – Вид с пригорка. –
Журавли.

Неувядающий день на Тюменском севере. Конец мая, или легкое начало июня.
Сама Река – Ас, она же Обь, и ее многочисленные протоки еще подо льдом. По крутым берегам лежал снег. Земля, там, где проступали ее черные пятачки, парила под лучами солнца, почти не заходящего в это время года.
В двух километрах от Поселка и в паре десятков метров от обрывистого берега протоки протаяла небольшая поляна. Посредине поляны зеркальцем блестело небольшое озерцо, да просто снег растаял, прогретой воды.
Между берегом и озерцом, на толстой войлочной подстилке, лежали Андрей и Галка, Дочь Шамана. Укрыты были малицей. Из-под нее торчали ноги в шерстяных носках и головы, лицами друг к другу, очень близко, так, что временами их носы соприкасались, как и губы. Губы – чаще.
Ноги лежащих были обращены к костру. Над ним, на косо воткнутых в землю ивовых ветках дожаривались, доходя до кондиции, узкие полоски оленьего мяса.
Рядом с войлочным островком, на аккуратно расстеленной, расшитой всяческими орнаментами скатерти, стоял медный чайник, зеленели кружки с местами побитой эмалью, дожидались своей очереди крупные куски малосольной рыбы и уже зажаренного мяса. В самом деле, что еще может лежать на этой скатерти?
Ананас? Бананы, или персики?
В краю, где самым дорогим и желанным угощением считалась жареная картошка, Вы, Читатель, не увидите мохнатых ягод киви, кокосовых коричневых шаров, желто-зеленых банановых кривулин. Истерический смех, залетевших сюда с Большой земли граждан, вызывало одно только воспоминание о таких далеких от настоящей жизни вещах, как пирожные, торты, бисквиты разные, бутылки пластиковые с «Соса-Солой» и подобными напитками, больше подходящими для чистки сантехники.
Мясо вяленое, соленое, жареное, как в нашем случае – да! Рыба – тем более! Ягодки разные, для продления жизни и спокойствия душевного предназначенные: клюква, брусника, княженика, черника - это пожалуйста. И напитки, на этих ягодках настоянные и выдержанные порядочно.
Собираясь устроить пикник на берегу, причем, подальше от глаз внимательных, людских, Андрей с Галкой прихватили первое, что попалось под руку. Из еды, имеется в виду.
Среди этой еды лежал, матово отсвечивая черным, обоюдоострым лезвием странный нож. Почему, спросите, странный?
Отвечаю.
Не похож он на обычный охотничий, или, тем более, кухонный нож. Одного взгляда на этот клинок из высокопрочной стали было достаточно, чтобы понять – это инструмент профессионала. Одному он может заменить топорик при рубке кустарника или разрубания костей. Другой - им может почистить чудо-рыбу. Охотник может таким ножом свежевать и разделывать туши крупных животных, резать лапник, стругать колышки для устройства палатки.
Впрочем, человек гражданский и не обратил бы на этот нож внимания, но Андрей, помните, два года проучился в спецшколе командного состава флота и мог отличить, допустим, «Оборотень – 2» от «Катрана» или «Эльфа».
Но, сегодня, мельком глянув на матовое, не дающее бликов, лезвие, он не успел, или не захотел даже удивится. Шутка ли – в руках у него было дельфиньей плотности и стройности тело девушки. Тело белое, глаза – черные, блестели доверием и любовью.
Тело горячее, ждущее и само, за свою молчаливую хозяйку говорившее. Молчание, конечно, это редкое и бесспорное женское достоинство, но не в данном, конкретном случае. Напрягало такое молчание бывшего журналиста, привыкшего к общению со своими подругами, сколь коротким бы это общение ни было.
Да, уважаемый Читатель, относился Андрей к тому редкому типу мужчин, для которых процесс был важнее результата. Причем, процесс имеется в виду не физиологический, скорее – психологический.
Исходил он из того, что некрасивых женщин не бывает – это второе. Первое же – каждая женщина имеет право на счастье, хотя бы потому, что она женщиной рождена. Пусть это счастье будет самое маленькое, сиюминутное. Пусть ее погладят, или ущипнут – кто будет против? Женское тело для того и создано – чтобы щипали его и гладили. А, если и целовать будут, в места самые укромные и чувствительные… за ушком, например!
Находил Андрей и отмечал еще, в каждой из женщин, с которыми общался по работе, или по жизни – в транспорте, например, или в магазине, те признаки, черточки или штрихи красоты, что присущие были только ей.
Под его внимательным взглядом начинали дышать учащенно и продавщицы супермаркетов, и славные работницы банковской сферы, женщины в милицейской форме и классные бабенки в норковых шубках.
Да, у одной он замечал необычной формы разрез глаз, у другой, даже косоглазой, он подмечал рот удивительной формы и свежести, у третьей – профиль, у четвертой – нервные, изящные пальцы рук, у пятой – черный пушок над верхней губой. Все шло в ход! В каждой Андрей находил изюминку, потому и любим он был женщинами всех возрастов и социальных групп.
Нет, мой уважаемый Читатель, конечно – нет! Не страдал наш герой комплексом неполноценности и не был «спортсменом», как классифицируют некоторых мужиков, которых, правильнее надо называть  - коллекционерами.
Не растрачивал он тепло своей души и никогда в жизни не опускался до одноразовой, тем более - случайной связи. И то, что мы видим его на берегу, в обществе шаманской дочери означает только, что Андрею исключительно интересно общаться с этой необъезженной девчонкой, в которой так много жизненной силы и правды, полученной от самой матери - Природы.
При этом он еще и понимал, и учитывал, что приласкать девочку так нежно, практически бескорыстно, в этих суровых местах никто не сможет, да и никто не будет заниматься такими «телячьими нежностями».
Андрей, чуть отстранившись от подруги, спросил ее просто так, чтобы начать разговор:
- Самолет помнишь?
- Какой такой самолет, - девушка искренне удивилась вопросу. - Ты чего?
- Тот самолет, летели на котором.
- А, помню… - по-детски добрая улыбка тронула ее яркие, четко очерченные губы.
Разговор пошел, и пора пришла, и Андрей поцеловал этот алый цветок, исходивший любовью и сочащийся желанием. Еще раз, и еще. Оторвался от девичьего рта только для того, чтобы передохнуть, посмотрел в высокое небо.
- Интересно, как мы смотримся оттуда, с высоты…
- Как юрта! – не имевшая возможности, в течение последних двух минут, дышать, Галя прошептала – просвистела ответ.
- Да?
- Да. Ноги торчат, головы торчат, шкура наверху. Точно – юрта!
- А если шкуру снять? – начал Андрей веселую игру.
Галка в ответ захихикала, и ее голова на несколько секунд пропала под шубой.
 - Шкуру снять… Шкуру снять… - Андрей начал было напевать на популярный мотив, но, сразу посерьезнел. - А ведь твой отец точно снимет с меня шкуру. Если узнает.
Голова Галки вынырнула из-под мехового укрытия:
- Не-а, он шкуру только с оленя снимает, а у тебя – тонкая, зачем она?
- Да я не в этом смысле, не для хозяйства шкура, понимаешь, – Андрей нежно прижал голову девушки к своей груди. - Говорят так – шкуру снимет, вроде как накажет.
Галка смешно, по-кошачьи задергала кончиком носика  - это волосы, густо покрывающие грудь Андрея, попали ей в нос.
- Ой, ладно! Накажет, так меня. Я тебя привела сюда… - она не выдержала и засмеялась. - Бражкой напоила особой, заколдовала…
- Точно, у тебя и глаза колдовские, а губы-то, какие сладкие и ароматные, - Андрей одной рукой подтянул повыше легкое девичье тело и начал целовать ее в губы. Глаза у обоих при этом были открыты и внимательны к ощущения друг друга.
Долго и нежно целовались они на холодном берегу, не обращая внимания на потрескивающую, в негодовании, серым льдом Великую Реку.
- Вкусно? – первое, что спросила, отдышавшись после поцелуя, Галка. - Это брага на морошке и княженике.
- Да что ты с этой брагой! Сама ты вкусная! Сама по себе, понимаешь?
- Как хорошо ты говоришь, смешно.
- А давай, я пощекочу тебя еще где-нибудь, а? – в шутку предложил Андрей. - Чтобы смешнее было.
Что, где и как уж там щекотал девушку Андрей, мы может только догадываться. Или, вообразить. Каждый – исходя из своего опыта, знаний и пристрастий. Но, только, возня под шкурой, пропадающие под ней, и вновь появляющиеся головы Андрея и Гали, слышимые издалека повизгивания и смешки, все указывало на то, что в правильном направлении двигаются ребята.

Дом Шамана, Артема Андреевича, стоял на пригорке. Обычно в России, странствующий человек, или просто проезжающий мимо путешественник, если он увидел пригорок за селом, невольно начинал искать взглядом церковь. Часто при этом останавливался, поддавшись очарованию открывшейся вдруг картины – под голубыми, зелеными, а то и позолоченными луковицами, стояло ослепительно белое в лучах утреннего солнца здание.
К нему, светлому зданию, шли сельчане семьями по праздникам, которыми были отмечены, если не каждый день православного россиянина, то каждое воскресенье – точно. А, еще - шли поделиться бедой, получить добрый совет и поддержку в трудной жизненной ситуации, коими жизнь этого самого россиянина насыщена сверх всякой меры. Как вода Мертвого моря – солями.
В местах столь диких, как например, в нашем поселке, людям тем более нужен духовный отец, направляющий стези и наставляющий паству на путь истинный. А, еще, излечивающий не только раны и недуги душевные, но и действительные, жизненные, так сказать, болезни.
Это все про него сказано – про Шамана.
Который, в этот момент, двумя руками опирался на забор ограждающий дом и прилегающий к нему небольшой участок земли. Смотрел в сторону берега протоки, туда, примерно, где развилась наша молодежь – Андрей и Галка. К забору была  приставлена снайперская винтовка СВД, в чехле. На чехле видна  вышивка зелеными шелковыми нитками – человеческий глаз в кольце Мебиуса.
Шаман снял бинокль, висевший на одной из досок забора. Поднес его к глазам, почти спрятавшимся под мохнатыми седыми бровями, начал осматривать окрестности. Этим он занимался каждый день и не по одному разу. Любил он эту суровую землю, любил народ, которому служил, оберегая его в меру своих возможностей. А возможностей и власти, как скоро мы сможем убедится, у Артема Андреевича было, пожалуй больше, чем у всех остальных шаманов, вместе взятых. Узнаем мы и о том, как он сможет ими распорядиться.
А пока Шаман, подкрутив окуляры мощного бинокля, направил его в сторону протоки, что-то там увидел. Замер, внимательно разглядывая это «что-то».
Придержал дыханье и аккуратно повесил бинокль на место, на забор. Вместо него взял в руки винтовку, раздел ее. Свернул чехол вчетверо, приладил его между остриями двух досок.
На валик, получившийся из чехла, Шаман положил ствол винтовки, прикинул направление, приложился к прицелу.
Шаман, Артем Андреевич, отец девушки – библиотекаря Галки, с болью, вдруг отдавшейся в сердце, увидел в перекрестие мощного оптического прицела шевелящуюся шкуру, с торчащими из под нее ногами. Ноги, носками к земле, уютно строились между маленьких ножек обращенных носками в небо.

Не подозревавшие о том, что находятся, в самом прямом смысле, под прицелом, Андрей и Галка лежали, обнявшись. Пережив, только что, сладостные ощущения, они притихшие и умиротворенные, смотрели в прозрачное небо.
Тишина и покой, которые были разлиты вокруг, начали насыщаться курлыканьем, становящимся все громче. Вот уже стал виден и сам птичий клин.
- Журавли… - прошептала Галка. - Такие только к нам, однако, прилетают, особенные. Видишь – концы крыльев черные. Стерхи называются.
- Стерхи, говоришь… - спросил Андрей, возвращенный вдруг от приятных переживаний к обычному, земному.
- Да. Они, знаешь, такие…
- Смешные?
- Нет, то есть – да, и смешные… - Галка запуталась совсем в своем объяснении. - Я сказать хотела, как люди, вот. Прилетают парами, птенцов здесь выводят, учат всему.
Она отстранилась от Андрея, насколько это позволили сделать его руки, откинула голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.
- А, давай, мы тоже… - предложила она несмело.
- Что, птенцов выводить будем?
- Да, бестолковый ты, хоть и учитель! Птенцов, только человеческих. Давай, я к тебе жить пойду, а?
- Ты что! – Андрей даже представить себе не мог, что за этим последует, но предположил самый вероятный исход. - Папашка твой - точно меня убьет!
- Он тебя и так убьет, если на Гору пойдешь, - просто ответила Галка.
- Что? – напрягся Андрей. - Что ты сказала? Откуда знаешь?
- Отец и говорит!
- Что говорит? Кому? – быстро спрашивал Андрей, временами он был весьма настойчив.
- Они всегда про тебя говорят. С Колей-коммунистом. Говорят, если чужие пойдут на Гору, беда будет нам. Всему народу, - она попыталась поймать взгляд Андрея, и когда это удалось, сказала твердо: - Не пустят они туда никого. Убьют – не пустят!
- А ты что – жалеть будешь? – сомнение, прозвучавшее в вопросе Андрея, было почти неуловимым, но Галка чуткой душой аборигенки, это сомнение почувствовала. Рассердилась:
- Ой, совсем ты глупый, однако, человек! И не отвечаешь – почему? Разве я хуже твоей балерины? – наивная девочка, она еще не знала, как и чем можно убедить мужчину. - Или она теплее? Посмотри!
Галка выскочила из-под малицы, оказавшись, естественно, совершенно голой. Точеная маленькая фигурка на мгновение замерла на фоне синего неба, затем она сделала несколько танцевальных движений и побежала в сторону прогретого солнцем озерца.
На бегу сдернула носки и отбросила их далеко в сторону. В озерцо бросилась с ходу. Тут же, свечкой выпрыгнула из воды, закричала:
- Ты не хочешь – я сама все сделаю!

Глава семнадцатая
«ЭКСПЕДИЦИЯ» НАЗЫВАЕТСЯ!
На берегу. – В доме Шамана.

Плоской дюралевой мордой, в ряду себе подобных, распласталась на желтом песке моторная лодка. Цвета, скорее, синего. Если судить по трем-четырем, сохранившимся на ее помятых бортах, пятнах краски. Скривился набок, в ожидании работы старенький мотор. Заботливо прикрыт от непогоды ветхим брезентом.
От песчаного крутояра, в который вросли дома поселка, по длинному пляжу шли друзья-товарищи, Андрей и Юра. Нагружены они были изрядно. По канистре с бензином в обеих руках. За спиной увесистые рюкзаки - с провиантом и разными приспособлениями, необходимыми для проведения поисковых работ. Оружие в самодельных брезентовых чехлах.
Все это, через пять минут, было погружено в моторку и даже уместилось в ней. Вот уж действительно – первое впечатление обманчиво! Казалась лодка консервной банкой на песке, а оказалась вполне приличной, вместительной посудиной.
Чуть выше по течению, от лодки наших друзей был катер. Правильно описать его положение очень тяжело, не подобрано еще таких словосочетаний, определяющих то или иное действо, происходящее с кораблями и судами. Поэтому, Автор решил «делать как все» – наступить, в очередной раз на кочергу, и написал: катер стоял на якоре. Стоял, так стоял!
Небольшой катер, тонн двадцать пять водоизмещения. Сто пятьдесят лошадиных сил. Почему-то катера такого типа называют «Костромич». Хорош «Костромич» в сибирской глуши!
У каждого «Костромича» есть свое имя, или, применительно к кораблям – название. На корпусе, голубого цвета, можно было прочитать белые буквы названия: «ЭТНОГРАФ». Разносилась с «Этнографа» звонкая мелодия в стиле кантри.
Люди, стоявшие на палубе катера, крепыши, как на подбор, с интересом рассматривали лежащий перед ними, как праздничный пирог, поселок и копошащихся у моторной лодки двух мужчин.
Андрей посмотрел на катер с неприязнью. Чем-то ему не понравился интерес этих крепышей.
- Не нравится мне эта экспедиция… - так он и заявил.
Его товарищ, не торопясь, полез за сигаретами, пачку, начатую еще с вечера, достал и присел на борт моторки.
- Что так?
Андрей бросил на катер еще один взгляд.
- Видите ли, Юрий, в чем дело, - начал он объяснять. -  Этнограф - это не ругательство, а смесь нездорового интереса и врожденного диагноза. Люди они, этнографы, как правило, ученые, с бородами и в очках, косматые и сутулые, а эти, посмотри сам…
- То-то и я смотрю, будто вояки, как на подбор все. Ты думаешь…
- Нет, не по мою это душу, не будет генерал пачкаться, свалил и достаточно, что я для него?
Андрей присел на борт моторки, рядом с Юрой. Отогнал от себя наплывающий сигаретный дымок.
- Ты бы лучше пузырек достал, перед дорожкой по сотке… - он потирал рукой грудь. - А то неспокойно, чужих много вокруг крутится.
Андрей смотрел в сторону «Этнографа». Его товарищ, недолго покопавшись в своем рюкзаке, достал и протянул бутылку.
- Держи, кружки доставать не будем, а так, для порядка по глотку, - он тронул Андрея за рукав. - А что тревожит?
- Подружка моя, ну дочка шаманская, волком на Катьку смотрит, как бы чего… - Андрей, высоко подняв бутылку, смотрел поверх нее на палубу подозрительного катера.
- Тьфу-ты! – Юра даже сплюнул на песок. - Нашел о чем думать! Начистит репу разок, не убудет от Катьки. Да и не даст она себя в обиду, сама, как волчица.
- Точно! Гон, что ли у них начался?
- Бог с ними! Замнем. Ну что, брат, рискнем, все-таки? – Юра смотрел на товарища испытующе и очень серьезно.
- Да! Погнали, обратной дороги нет, а судьба – она сама покажет, кто прав, или был прав… - Андрей встал. - Заводи!
Занятые приготовлением к отплытию, они не заметили новых гостей.
Комариный звон моторов прозвучал вдалеке. Чуть видимые на черной поверхности воды, из-за поворота выскочили несколько моторных лодок. В них сидели суровые и готовые на все люди. Это команда Монгола вышла на охоту за сокровищами, к которым, надо сказать, не имела никакого законного отношения.

Запыхавшийся и весь растрепавшийся от быстрого бега, Коля-коммунист буквально ворвался в дом Шамана. Никогда, ничего подобного он себе раньше не позволял, а сейчас кричал, даже не перебравшись через высокий порог:
- Артем Андреич! Поехали они, только что! Вдвоем! На лодке!
Шамана, однако, криком внезапным не испугаешь, и не смутишь. Артем Андреевич лишь легко качнул голову, отрываясь от привычного занятия – колдовства на костяшках, рыбьей чешуе и прочей зоологической мелочи, осадил подручного:
- Тихо! Не суетись! – он смотрел на стол, на котором белые кости выстраивались в замысловатые символы. - Дороги они точной не знают, значит, плутать будут!
Коля-коммунист махнул рукой по вечно мокрому носу, попытался возразить:
- А дочка тебе говорила, что карта у них есть…
- И карта есть, и компас, только верить нельзя ни тому, ни другому! – Шаман слегка, самую малость повысил голос, но, этого хватило.
- Говори, Артём Андреич, однако, что делать? - Коля-коммунист пригнул голову и спросил привычным почтительным шепотом.
- Делать что… - Шаман смотрел на Колю-коммуниста долго, оценивающе. Он опасался перейти черту, но и понимал, что другого пути нет. Артем Андреевич провел ребром ладони по шее. – Понял? А что делать? Найди Ивана, в лодку, и на перехват!
- Артем Андреич, это… – Коля-коммунист передернул лицом, пытаясь сработать под дурачка. Конечно, он уже понял, какого рода задание приготовил ему Шаман, - Это, как?
- Так, Коля, только так! – Артем Андреевич отреагирует неожиданно резко. Всегда невозмутимый, Шаман, как-никак, он вдруг ударил по столу крепким кулаком. - Нет у нас выбора, Коля, нет! Все концы в воду надо прятать! В воду… всех!
И хозяин дома – Шаман, и его гость-подручный, Коля-коммунист смотрели на разлетевшиеся по всей комнате острые иглы рыбьих костей и отливающие перламутром чешуйки.
Шаман глухо спросил, не глядя на подручного:
- Или сомневаешься? – он махнул рукой в сторону двери. - Давай, иди, я за вами… следом.
- Еще, это, Артем Андрееич, - Коля-коммунист стукнул себя по лбу, вспомнив нечто важное. – Еще люди на лодках, молодые, я спросил – они говорят «экспедиция»!
- Экспедиция? На лодках? Молодые? – Шаман был удивлен и явно встревожен. – Ладно, Коля, иди, делай свое дело. Я тут разберусь с этими экспедициями, зачастили что-то…

Глава восемнадцатая
«ДРУЖБА», МАТЬ ЕЕ!
В доме друзей. – Река и протоки. –
Явление Галки. – Улица поселка.

Самое время пришло вспомнить, что дом, в который полгода назад вселили Андрея, отличался некоторыми особенностями, которые Читатель, конечно уже отметил.
Дом был срублен из кедрового бруса заезжей бригадой строителей-шабашников всего за одну неделю. Размером в плане восемь на восемь метров. Квадрат, однако, получился!
В центре этого квадрата, т.е. в «точке пересечения диагоналей» стояло, помните, монументальное произведение уже другой залетной бригады, на этот раз с Западной Украины – печь. Говорят, что на ее, нет, не изготовление, возведение было использовано три тысячи кирпичей!
Плясать от печки! Помните такое выражение? Применительно к нашему дому, это – совершенно точное определение. У печки наши герои грелись, беседовали, спорили и принимали решения. На печке они готовили свои варварские блюда и сушили валенки.
А, еще к печке примыкали перегородки, устроенные из досок, тоже кедровых. Перегородки делили квадрат дома на отсеки-сусеки.
Это, прежде всего, была кухня. Затем, по диагонали от кухни, и подобный ей по размеру, расположился отсек общей комнаты или зал. Были в доме еще два помещения, комнаты, можно сказать. Похожи они на пеналы для первоклассников. Один пенал поменьше – это, комната Юры. Второй, побольше, это спальня Андрея, в марте месяце сюда поселилась молодая женщина, подруга Андрея – Катя, «из балетных».
С ее появлением дом не то, чтобы преобразился, скорее, приобрел причудливые черты и признаки колонизации. Так, на многочисленных полочках, Андреем же устроенных, из досочек и щепочек, принесенных с колхозной пилорамы, стояли яркие пузырьки и флакончики, аэрозольные баллончики, насыщенные неведомыми ароматами, цветами и ощущениями.
Фантастические ароматы несуществующих цветов боролись за жизненный объем с запахами будничной жизни, затерявшегося в сибирской глуши, рыболовецкого колхоза и постепенно вытесняли их.
Тому была причина – приближалось лето. Исполинская печь топилась уже не круглые сутки, а только по восемь-десять часов, и дым от нее не плавал по комнатам сизыми облаками. И кедровые поленья ждали очереди в свой, деревянный крематорий, за пределами кухни, в сенях.
В те же сени, после прибытия Катерины, начал выходить курить Юра. Считайте, атмосфера в доме наполовину стала чище. А, ведь Природа не терпит пустоты, так говорят. И, вот  это все освободившееся пространство, стали занимать ароматы, сопровождавшие молодую, тщательно следящую за собой женщину.
Так ли это на самом деле?
Заглянем, чтобы убедиться, в угловую, с двумя окнами, комнату, занимаемую Андреем и его подругой, бывшей балериной.
А вот и она сама. Лежала на кровати, поверх покрывала. Засоня? Пожалуй, нет, тут посерьезнее была проблема, посмотрите!
Ее руки и ноги были привязаны к спинкам кровати, украшенными множеством никелированных шаров. Женщина обнажена. Поперек тела, на талии, лежало скрученное полотенце. Вафельное. В яркой крови.
Второе полотенце, с которого стекала розовая вода, было в руках «Шопена», специалиста по южноамериканским методам допроса.
 Его напарник - «Слон», здоровяк с пятидесятым размером воротничка, облокотившись на спинку кровати, с интересом рассматривал распятую перед ним женщину. Он, как старший, отвечал перед самим Монголом за результат допроса подружки Андрея. Почему-то бандиты думали, что у журналиста, поскольку – журналист, язык значительно превышал установленные стандарты и он обязательно должен был поделится и знаниями о предмете, и планами своими в отношении желанного золотого запаса адмирала Колчака.
Ошиблись братки. Ошиблись уже в первом, после запятой, знаке!
Не только золото, еще вернее – совсем не золото, чье бы оно ни было, интересовало Андрея. За всей этой историей стояло Нечто, Тайна, родившаяся, возможно, вместе с Миром. А соображениями, касающимися этой Тайны, бывший журналист не собирался делиться с бывшей балериной, насколько близкой бы она не была.
Но, «торпеды» об этом не догадывались, Золотой телец, весом три тонны - вот что ослепляло и торопило их. Но, Монгол ждал информацию, а он долго ждать не будет!
Потому, стоя над распятой балериной, Слон и прикидывал, что бы еще с этой упорной бабенкой сотворить, но такое, чтобы не окочурилась она раньше времени.
- Ты ее, того… не лишнего отмудохал? – он, через плечо, спросил своего напарника по бандитскому ремеслу. - Смотри, Шопен, загнется девка – нас самих Монгол, как Буратин настругает – мелкой стружкой!
Шопен покрутил полотенцем и кровавые брызги покрыли стены, полочки с разноцветными пузырьками, сами пузырьки, оконные стекла.
- Ништяк! Полежит без памяти, да очнется, и пожалеет, что очнулась! – он усмехнулся. - Бабы вообще-то живучи, а эта – вон какая жилистая… жалко даже гробить такую.
- А надо. Монгол ждет! Нашла время… тварь, отрубаться! – Слон, грузно, как и подобает слону, повернулся, протянул руку, похожую на лопату. - Дай-ка мне…
Слон забрал у Шопена мокрое, в розовом, полотенце, завернул его косичкой, сложил получившуюся косичку вдвое. Набрал полные легкие воздуха, с размаху ударил по обнаженному телу. Женщина на кровати вздрогнула, глухо застонала, открыла заплывшие от побоев глаза.
Слон присел на кровать, участливо погладил Катю по голове. Та попыталась отстраниться, натянулись туго веревки, которыми она была привязана. А Слон опять – шершавой ладонью по спутанным мокрым волосам.
- Что, милая, больно? Это все он… - Слон показал на Шопена, замахнулся на него. - У… мясник!
Шопен не испугался и даже не отстранился, а Слон наклонился, зашептал Кате на ухо:
- А ты не упрямься, девочка… ну, скажи где твой мужичок бумаги прячет, и все – свободна, как ветер!
Катя прикушенным языком с трудом выдавила через разбитые губы сгусток крови, простонала:
- Н-е… з-н-а-ю… я… н-е-т… -
- Слон, время, ну! Дай, я ее еще уделаю! – Шопен вновь вступил в смертельную партию.
- Заткнись! Видишь, плохо девочке. Тут подход нужен!
- Подход? Есть подход! Видел я тут, в сенях, штуку одну, сейчас притащу… - и гнусно ухмыльнувшись, Шопен вышел из комнаты.
Слон, в ожидании возвращения подельника, развлекался тем, что тыкал пальцем, похожем на баварскую сардельку, в женскую грудь, смотрел, как упруго она колыхалась.
- Д-а… Жалко… - начал было он.
О чем он собирался пожалеть, мы уже никогда не узнаем, потому что в этот момент вошел Шопен. Впереди себя, на вытянутых руках он торжественно нес бензопилу «Дружба». При этом гадко улыбался:
- Во! Самый лучший подход.

Сидел Андрей в моторной лодке товарища, слушал веселое стрекотание мотора, смотрел по сторонам и не переставал удивляться причудливому разнообразию матери-природы и ее фантазии.
Сходились – разбегались протоки великой реки. Соединялись в единый поток сразу три-четыре рукава, так и текли несколько километров, вновь разделялись на три-пять-семь частей. А параллельно им текли, бежали, перевиваясь, то есть, соединяясь и разделяясь, и вновь и вновь повторяя этот процесс, десятки и сотни им подобных рукавов. Когда все это причудливое речное буйство заполнялось водой, в половодье, ширина реки местами достигала девяносто километров, а глубина – пятидесяти метров!
Да река ли это? С таким многообразием жизни и ее страстей, кипящих в черно-коричневых водах, правильнее было бы назвать все это дикое и прекрасное в своей неистовости величие - Водным миром. С его собственными законами, неведомыми обитателями, причудами и тайнами.
Над черной водой глухой речной протоки – единственному известному Андрею и Юре пути к городу Идолов, стоял ровный, комариный звон мотора. На мелкой речной волне моторка часто постукивала носом. Пенные усы потревоженной воды, острым клином уходящие далеко назад, выдавали ее присутствие здесь, в одной из самых глухих проток, самой большой водной системе России.
А мимо все проплывали берега, по которым кусты и чахоточного вида деревья спускались до самого уреза воды. Там, где растений не было, берега становились желтыми, в морщинах овражков и сбегающих из них ручейков. И, конечно, устья многочисленных проток, иногда широких, иногда незаметных,  часто прерывали линию берега.
Андрей смотрел на берега, а Юра, за шумом мотора своей лодки не услышал чужого мотора и не заметил выскочившую из протоки моторку.

В приоткрытую дверь дома, где жили наши герои, решительно вошла Галка, шаманская дочка. Глаза ее горят, губы были плотно сжаты. Так же плотно были сжаты и маленькие девичьи кулачки. Она увидела, с высоты своего пригорка, как Андрей с товарищем отбыли куда-то на лодке, и решила, пользуясь отсутствием мужчин, разобраться со счастливой соперницей – прилетевшей невесть откуда девицей с непонятным названием – «балерина».
Ей навстречу, из угловой спальни, поплыл сизый дым, по ушам ударил треск бензопилы, который заглушал все остальные звуки. Шумная техника, ничего не скажешь! В лесу шум работающей бензопилы слышен за три километра, в двадцати шагах он уже сводит с ума. Представляете, что творилось в комнате Андрея!
Галка пораженная происходящим, осторожно  сделала несколько шагов и заглянула в дверной проем спальни. Там она увидала обезумевшие от ужаса глаза, привязанной к спинкам кровати Балерины и, стоящего к ней спиной, здоровенного, явно не из местных, мужика с дергающейся в руках бензопилой «Дружба».
Не заметив и, понятно, не услышав вошедшую в дом девушку, Слон, приложив ладони рупором ко рту, пытался перекричать чертову бензопилу:
- Да колись ты, дура!
Но силы даже его голосовых связок не хватило, и он махнул Шопену:
- Туши ты ее на…
Шопен послушно заглушил чадящую машинку. Замахал перед собой руками, разгоняя бензиновый чад.
В наступившей тишине Слон начал говорить так нежно и доверительно, что не будь предыдущих процедур, она могла бы ему поверить.
- Ну что ты мне нервы тянешь! Ну порежет он тебя! Как колбаску порежет! – он даже улыбнулся грустно, показывая, что ему на самом деле было жалко эту глупую бабенку. – Ну, скажи ты, дура – где бумаги?  Куда мужики твои рванули, а?
В ответ Катерина только захрипела и пустила кровавые пузыри. Опытный бандит понял, что здесь срочно требовались самые радикальные меры.
- Молчит, смотри-ка! Ну, давай, Шопен, заводи свою музыку, - скомандовал он подручному. - Со ступней начинай! Чтоб подольше балдела, падла!
Шопен радостно оскалился, понятливо кивнул и наклонился к бензопиле, пристраивая кик-стартер.
Спиной вперед, очень осторожно, так, чтобы не скрипнули предательски половицы, Галка отошла к двери, нащупывая левой рукой дощатую перегородку. Рука задела висящие на гвоздях фуфайку и тулуп кого-то из живущих здесь мужчин. Нащупала  стоящее в углу и прикрытое полушубком ружье. Девушка вспомнила о состоянии постоянной готовности, в которой жили последнее время Андрей и его усатый друг.
Ружье, для шаманской дочки то же, что лассо для ковбоя – вещь обычная и привычная, а уж как они обращаются с этими предметами и говорить не надо, смотрите вестерны.
Всего секунду раздумывала Галка, до тех пор, пока из спальни не раздался дребезжащий шум мотора и старая бензопила не выплюнула первые клубни ядовитого, сизого дым,
Она быстро достала ружье и сноровисто переломила вороненые стволы. Сверкнули два латунных донышка – ружье было, конечно, заряжено!
Галя закрыла ружье, взвела оба курка, пошла к спальне, осторожно заглянула туда.
Увидела, как чуть наклонившийся вперед мужчина, державший в руках работающую бензопилу, замер в раздумье - как лучше полоснуть по ногам обнажённой женщины – вдоль или поперек.
Галка больше не сомневалась, она выстрелила по коленям бандита. Стреляла по-ковбойски, от бедра, не прицеливаясь. Плотный заряд картечи почти перерубил ему ноги. Шопен сразу стал на полметра ниже ростом, начал заваливается назад, упал на спину, и цепь работающей бензопилы ударила его по шее. Из разорванной сонной артерии ударила в потолок струя крови, толщиной в палец.
Слон начал разворачивается влево, в сторону внезапно возникшей опасности, выхватывая из-за пояса пистолет ТТ.
Но Галка выстрелила снова. Заряд перебил правую руку Слона и бросил его самого на истерзанное тело Катерины. Упавший пистолет звонко стукнулся о металлическую ножку кровати. Перебитая зарядом картечи, умирающая рука Слона царапала Катькино лицо, заливая его кровью.
Галя отбросила ставшее ненужным ружье, в два прыжка оказалась рядом с кроватью. Начала развязывать веревки, попыталась приподнять Катю, но оглянулась на стон.
Собрав последние силы, Слон - всё-таки он был настоящим бандитом - левой рукой нащупал ТТ, поднял пистолет, ствол которого описывал широкие круги и выстрелил в замершую от ужаса девушку – Галю, в шаманскую дочь.
Выстрелив, удовлетворенно улыбнулся, закрыл глаза и умер.

На звук выстрелов, к одиноко стоящему дому, побежали жители поселка. Опережали хозяев их вездесущие собаки. Люди бежали, потому что были встревожены выстрелами из охотничьего ружья, днем! Собаки бежали, потому, что выстрелы обычно предваряли угощение – объедки и обрезки от добытой дичи.
Стреляли в поселке если не регулярно, то достаточно часто и, собственно выстрелами местный люд не удивишь и не напугаешь.
Но тут особый случай. Дом этот был известным, и люди в нем жили уважаемые – Учитель и Механик. Если когда и стреляли в доме, то случалось это в бесконечные зимние ночи, только для того, чтобы тоску разогнать. Стреляли они по шахматным фигуркам, стреляли по спичкам, вставленным в щели стен, стреляли по портретам вождей и фотографиям обнаженных красоток. Стены из кедрача были покрыты многочисленными оспинами от свинцовых пуль малокалиберной винтовки ТОЗ-12.
Но винтовка почти не слышна. Звук ее выстрела – как хлопок в ладоши, а тут так бахнуло! А потом – «хлоп» - одиночный выстрел из пистолета. Короче – надо бежать! Вот они все и бежали. И, с каждой секундой толпа становилась все больше, собирая по пути, как снежный ком, желающих разделить тревогу тех, кто услышал выстрелы первыми.
А, Первый-то, добежавший, уже вломился в открытую дверь и остановился  на пороге. Он услышал хрипы и стоны, сделал еще несколько шагов, заглянул в спальню, попятился назад, но, как раз, сзади его подпирали односельчане с тревогой в раскосых глазах.
Первый развернулся и, работая локтями, начал пробиваться к выходу:
- Пусти! К Артему надо, Андреичу! Дочь это…

Глава девятнадцатая
БЕДНЫЙ ЮРИК!
Протока. – Форпик лодки. –
Сообразительный киллер. - В воде.

Андрей:
Махнул товарищу рукой, привлекая его внимание к показавшейся из-за мыска моторной лодке. Лодка казалась еще совсем маленькой, но догоняла быстро и на курсе стояла уверенно.
Юра:
Оглянулся через плечо. Всмотрелся в догоняющую их моторку. Повернулся к Андрею. Жестом показал ему, что все в порядке, мол, свои на рыбалку спешат. И, действительно, откуда бы взяться здесь чужим?
Андрей:
Понимающе качнул головой. Отвернулся, продолжая посматривать по сторонам.
Лодка преследователей:
Догоняла лодку с нашими друзьями справа, со стороны кормы. Уже хорошо узнаваемый Коля-Коммунист, сидящий впереди, наклонился, достал помповое ружье. Взгляд его был серьезен, двигается он без суеты, даже - профессионально.
Андрей:
У него неожиданно кольнуло в груди, и он, не отрываясь, смотрел на быстро приближающуюся лодку. Заметил ружье в руках одного из них преследователей. Поднял голову выше – чтобы лучше рассмотреть. Махнул Юре рукой, вновь привлекая его внимание.
Лодка преследователей:
Коля-Коммунист уселся поудобнее, вскинул ружье, начал целиться в сторону удивленных до крайности мужчин, сразу и не сообразивших – что надо делать.
Юрина лодка:
Юра оглянулся еще раз в сторону лодки преследователей, и в этот момент в его солнцезащитных очках отразилась огненная вспышка из ружейного ствола.
Юра инстинктивно дернулся, но румпель мотора не выпустил. Лодка завиляла. Заряд картечи свинцовым облачком пролетел мимо, вспенивая воду далеко впереди по курсу.
Юра:
Резко крутанул сектор газа на рукоятке лодочного мотора. Его лодка начала набирать скорость, но как медленно!
Юра повелительно, срывая голос, крикнул Андрею:
- Вниз! Ложись!
Андрей:
Нырнул вниз, на грязный, в пятнах бензина и масла, решетчатый деревянный настил на дне моторки.
Лодка преследователей:
Догнала Юрину лодку и держалась справа, метрах в тридцати, на траверсе. Коля-Коммунист улыбаясь, снова поднял ружье, прицелился.
Юрина лодка:
Юра толкнул от себя рукоятку мотора, и его лодка послушно заложила вираж в сторону от преследователей, оставляя лодку за кормой.
Лодка преследователей:
Развернулась по пологой дуге, пошла вслед за Юриной лодкой, быстро сокращая расстояние.
Коля-Коммунист, выбрав момент, выстрелил. На этот раз он показал, что заслуженно считался лучшим в поселке охотником, потому и стал  подручным Шамана и его правой рукой.
Юрина лодка:
Заряд картечи «00» вдребезги разнес Юрину голову. На Андрея, лежащего на дне лодки, упали солнцезащитные Юркины очки. Алая кровь на черных, зеркальных стеклах.
Безголовое Юрино тело медленно наклонилось вперед. Упасть ему помешал полушубок и, надетый поверх него спасательный жилет кирпичного цвета.
Лишившись рулевого, лодка начала описывать пологую окружность.
Андрей:
Начал подниматься с решетчатого настила, обильно забрызганного кровью товарища. Пошарил руками в форпике (это что-то вроде багажника автомобиля, находится в передней части лодки). Над бортом лодки показалась его голова.

Лодка преследователей:
Широкой дугой огибала виляющую, никем не управляемую, Юрину лодку.
Коля-Коммунист вскинул ружье, быстро и уверенно прицелился в торчащую над бортом лодки голову Андрея. Вспышка выстрела, казалась, озарила полнеба.
Юрина лодка:
За долю секунды до выстрела попала скулой, тем местом, где борт лодки переходил в ее днище, на ею же поднятую волну, подскочила носом высоко, начала, как бы ввинчиваться в небо.
По решетчатому настилу, в сторону кормы, загромыхали канистры с бензином и из-под него. Лодка встала почти вертикально.
И, в это время, заряд картечи ударил по металлическому днищу, сотрясая весь корпус.
Андрей:
Держался обеими руками за доску сиденья. Смотрел себе под ноги, получается – вниз.
Там, бешено вращаясь, винт лодочного мотора закручивал воронку, в которую и погружалась кормой Юрина лодка.
Процесс погружения не должен был занять много времени. И не занял его.
Андрей, повинуясь не голосу разума, но инстинкта самосохранения, просунул голову в воздушный пузырь форпика. Там был воздух! От плеч и ниже его тело оказалось в ледяной воде.

Из черной, начинающей успокаиваться, воды, поплавком торчала серебристая лодка в синих пятнах старой краски. Да, вода успокаивалась, а лодка  все еще раскачивалась, пытаясь то ли вынырнуть, то ли утонуть. Пока ей не удавалось ни то, ни другое.
Рядом с лодкой плавали две шапки - пробитая картечью шапка Юры, и черная вязаная шапочка Андрея. Тут же резво покачивались пустые канистры из-под бензина. Щепки, обычная плавающая мелочь, мусор, долгое время копившийся в лодке – все это теперь плавало вокруг нее.
Ко всему этому, двигаясь по инерции, подплывала другая лодка – с Преследователями-убийцами. В ней сидели хорошо нам знакомые Коля-коммунист и Иван – подручные и исполнители любых поручений Шамана, претворяющие его волю в жизнь и, как в данном случае, в Смерть.
Коля-Коммунист, не вставая со своего места, постучал прикладом ружья по торчащему над водой носу лодки. Удары глухо отдавались в воде. Черноголовый мужчина был не то, чтобы доволен, но – удовлетворен.
- Ну, вот, однако, приплыли… - Коля-Коммунист поднял ружье, хитро подмигнул Ивану, сидящему сзади. – Щас, я тебя пулькой прошью и буль-буль, лодочка…
- Не стреляй, однако, - голос Ивана был полон меланхолии. - Не надо.
Коля-Коммунист удивленно посмотрел на него, перевел взгляд на лодку-поплавок, опять на Ивана. Ружье, конечно, опустил, почесал угольно-черный затылок.
- Лодку найдут… шапку найдут, - продолжал Иван. - Нас не найдут, однако, подумают - сами утонули.
Коля-Коммунист посмотрел на него с удивлением. Подумав, покачал согласно головой, полез корявыми коричневыми руками в карман расшитой бисером одежды, достал, не торопясь, кисет с табаком, протянул его Ивану.
Плыли рядом, борт о борт, по глухой протоке Великой реки – Ас, две лодки. Над ними прогнулось серо–серебряное небо, чуть подсвеченное на Юго-востоке золотом. Свинцовая, до черноты вода, казалась вязкой, как ртуть. По низким берегам рассыпана та же темно-зеленая чахлая растительность.
Природа замерла. Тишину нарушал лишь постоянный комариный звон.

Чернота форпика, носового отсека чуть-чуть, сумеречно, подсвечивалась снизу, сквозь воду. Контуром была очерчена голова Андрея, очумевшего от произошедшего. От его подбородка и вниз стояла вода. Светлыми пятнами выделялись в темноте форпика белки его глаз и зубы широко открытого, жадно хватающего воздух, рта.
Хотя, назвать атмосферой эту смесь воздуха с парами бензина, едва бы поворачивался язык, дышать пока было можно. Говорить – нет, но Андрей шептал, заглушая в себе страх:
- Бензин, бля! Не чихнуть бы… - он зажал, на всякий случай, ноздри. - Воздуху хватит… на полчаса… ног – нет… нет ни рук, ни сердца, один слух остался. Что они там болтают?

Две лодки так рядом и плыли.
В одной сидели черноголовые люди с раскосыми глазами,  неумолимые в исполнении своих намерений и задач.
Рядом, метрах в трех, маячил нос лодки, в которой маялся, задыхаясь, Андрей.
Но время шло, и вот, Иван, оглянувшись по сторонам, на все окружающее, ведь это его земля, и вода, сказал:
- Хорошо, однако, тихо…
Его задумчивый товарищ не возражал.
- Да… гусь скоро линять начнет… пора стрелять, – Коля-коммунист посмотрел на хмурившееся небо и что-то в нем заметил, и уверенно скомандовал. - Поехали, однако, дел много.
Иван послушно дернул за пусковую, с узлом на конце, веревку. Сизый дым рванул из-под кормы лодки, раздался рев лодочного двухтактного мотора. Белая пенная полоса на черной воде. Вот и все следы!

На поверхность воды, рядом с почти затонувшей лодкой, поплавком вынырнула блестящая машинным маслом голова Андрея. Ушла под воду и появилась вновь.
Глаза его были вытаращены, рот жадно заглатывал свежий воздух. Из ушей вытекала тонкой струйкой вода.
Пальцы рук - белые, схватились за какой-то металлический выступ на корпусе лодки.
На белых пальцах выделялись синие, до черноты ногти.
Через три минуты, Андрей, отдышавшись, огляделся.
Далеко, у поворота протоки, чернела точкой лодка, из которой, совсем недавно, стреляли в него, но попали в товарища. Причем, стреляли не чужие люди, не бандиты с большой дороги, стреляли свои, односельчане. И здоровались каждый день, по ночам в шахматы вместе играли, спиртом и водкой он их, бывало, угощал, не жадничал – а, вот, смотри, как все повернулось!
Нет, эта лодка ему не нужна, он прикинул расстояние до берега.
Сдувая воду с посиневших губ, констатировал:
- Удобное время для размышлений, но место не совсем подходящее, - он посмотрел вслед лодки киллеров. - Но, с чего бы все это?
Андрей, одной рукой притянул к себе пустую канистру, обнял ее и, поплыл в сторону берега.
А вода – ледяная!

Глава двадцатая
НА ВОДЕ И НА СУШЕ
Дом Шамана. – Волк, как символ надежды. –
Группа Монгола. – Сборы Шамана. – Берег. –
Протока. – В спецкабинете. – Тайга. – На катере. –
Берег. – Шаман и Журналист. – Бухта Тайны. –
Поселок на берегу реки Ас.

Артем Андреевич, пока еще Шаман, сидел за столом, низко склонив косматую голову. Равнодушно перебирал он острые рыбьи косточки и думал о своем. Не интересны стали ему предначертания и предупреждения Костяной судьбы. Учуял Шаман и так, без вываренных мослов рыбьих, что придется ему самому, лично распоряжаться и своей судьбой, и еще многими и многими судьбами без каких-либо намеков со стороны.
Конечно, всей свой предыдущей жизнью он был готов принять на себя решение, каким бы роковым или судьбоносным не оказались его последствия. Занимая очень высокое положение в некоей тайной иерархии, он, пользовался своим служебным положением без стеснения, и за десятилетия общения с обитателями города Идолов, многому научился. Прежде всего – скрывать свои навыки и свое умение.
При желании, он, пожалуй, мог бы повернуть даже ход самой Истории, но чувство долга, ответственность и принятые еще в далекой молодости обязательства, не позволяли ему вмешиваться до самого крайнего случая.
«Похоже, этот случай скоро наступит!», только и успел подумать Артем Андреевич, как раздался резкий звук – это был звук зуммера, шедший от, совершенно здесь неожиданного, аппарата космической связи.
Он быстро встал, оглядываясь на дверь, прошел в помещение, которое исполняло роль кухни в его скромном жилище, достал из укромного места большую, угловатую телефонную трубку с торчащей, подобно тараканьему усу, антенной и подкинул ее в ладони, как бы проверяя на вес.
- Да, да, - заговорил он в трубку и согласно закивал, будто собеседник мог его видеть. - Отправил я двоих… кто еще?
На лице Шамана проявились одновременно и удивление и недоумение – оказалось, он что-то не знал?
- Это еще кто? – пожал сильными плечами. - Эти вряд ли пройдут,… перезвоню – идет кто-то!
Он еле успел засунуть трубку под свернутую в рулон оленью шкуру, как дверь распахнулась, на пороге остановился, тяжело дыша, и не решаясь войти, тот, кто Первым прибежал на выстрелы в дом Андрея.
Шаман посмотрел на вошедшего недовольно.
- Ну, что? – зло спросил он.
- Беда, беда, Артем Андреич! – заголосил тот.
Шаман одним прыжком оказался у порога, схватил вошедшего за грудки, встряхнул, зашипев ему прямо в лицо:
- Что? Говори!
- Дочь твоя… дочь, там… Галка… - забормотал испуганный мужчина, показывая рукой куда-то за дверь.
Артем Андреевич, внезапно ослабевший, отпустил вконец расстроенного и испуганного вестника несчастья, вернулся к столу и сел на свой табурет, медленно стащил косматый парик, бросил его в сторону печи.
Провел по лицу руками, будто снимая с него паутину.
Кто-то из односельчан, отставший во время бега, заглянул через плечо Первого из вбежавших, увидел рассыпанные по полу кости, заметил что-то похожее на мохнатого щенка, у печи, а еще он увидел как преображалось лицо Шамана, как старческие морщины собирались и выпрямлялись, прорубаясь четче, придавая лицу Артема Андреевича суровый и даже устрашающий вид.

Желтый берег весь был пронизан, прошит и прострочен черными корнями близких к обрыву деревьев. Между обрывом и рекой теснилась узкая полоска мелкого песка, часто заплескиваемая речной водой.
Андрей, из последних сил, выполз на песчаную полоску и уронил на нее голову. Отдышавшись, он пополз по песку, и полз до тех пор, пока мокрой головой не уперся в волчью морду.
Да, это не было видение или миражем. Это громадный бело-серый волк, лохматый, как, наверное, сам черт, низко наклонив голову, внимательно рассматривал мокрого, тяжело дышащего человека.
Андрей же повернувшийся на бок, хрипло задышал в вонючую волчью пасть:
- Конечно, что же еще… - он закрыл глаза. - Мир, дружба и так далее, короче…
Человек собрался с силами, хотел замахнуться на волка, но этих сил хватили лишь на то, чтобы отмахнуться.
- Кыш… давай, хватит!
Волк, покосился горящим желтым глазом на дико пахнущее бензином и маслом, ко всему еще и наглое существо, отвернулся, фыркнул, и, не торопясь, ушел.
Андрей посмотрел вслед уходящему зверю и вновь закрывает глаза:
- Ну, вот, еще один печальный эпизод из невеселой жизни.
Он начал укладываться поудобнее, смеясь над самим собой, но даже этот беззвучный смех был с изрядной долей истерии. Андрей вспомнил свой полет над величайшей в стране речной системой, вспомнил сотни разбегающихся и сходящихся вновь ледяных дорог, которые, с наступлением лета вскипели коричнево-черной водой.  Он представил – что надо пройти и сколько проплыть, чтобы вернуться к людям.
Вдруг до него что-то дошло, какое-то соображение относительно удивительно нелепой и злой ситуации, в которой Андрей так глупо оказался.
- Волк! – даже вскрикнул он. - Волчара, родной мой! Значит это – настоящий берег, не остров! Значит – поборемся!
С третьей попытки Андрей встал на ноги. Сначала покачиваясь, затем все увереннее, пошел по берегу.
- Не удалось доплыть – дойду! – он остановился, посмотрел на водную гладь, поглотившую его друга. - Ах, Юра, Юра… вот твой главный улов – пуля в затылок.

Три моторные лодки уступом рассекали спящие воды могучей реки. За ними, на черной воде, оставались белые, вспененные винтами, косые полосы.
В каждой лодке сидело по пять человек, включая того, за мотором. По одежде, снаряжению и брезентовым оружейным чехлам можно было предположить, что это охотники, группа друзей или корпоративный «отрыв» на природе.
Значит, сидели они по двое, на деревянных банках – скамейках, укрываясь от ветра - спинами вперед, подняв капюшоны серо-зеленых охотничьих костюмов. Глаза были закрыты почти у всех. То ли спали они в таком неудобном положении, то ли задумались глубоко. Было, конечно, о чем задуматься! Очень уж необычное предприятие затеяли их «авторитеты», очень!
Старший в группе, понятно - Монгол, смотрел вперед, не обращая внимания на часто падающие, на гладко выбритое лицо брызги.
На его коленях, прикрытая прозрачной пленкой, лежала, нарисованная карта местности с карандашными пометками и английскими словами.
Монгол приложил к карте прозрачную линейку, замысловатой формы. Такие линейки почему-то называли «офицерскими». В прошлом веке их действительно можно было купить только в магазинах «Военная книга» и только по предъявлению соответствующего удостоверения.
Сейчас эти линейки стали общедоступными, их можно купить, практически в любом газетно-книжном киоске, но название осталось – прижилось, или просто понравилось.
Что-то, отмерив на карте, Монгол привстал со своего места, всмотрелся в далекие берега и махнул сидящему за рулем, указывая новое направление.
Лодки, одна за другой, послушно повернули вправо, и скрылись в узкой протоке, почти незаметной, если смотреть с реки.

В это время Шаман, бродил по дому, доставая из тайников, устроенных в разных местах, предметы, которые никак нельзя было увидеть в обычном реквизите служителей культа: складную саперную лопатку с жалом-пилой, несколько брикетов сублимированных продуктов, вяленого мяса, коробку ветро-водо-устойчивых спичек, таблетки пантоцида – для обеззараживания воды.
Все это он положил на стол, на то место, что раньше было занято рыбьими костями, птичьими лапками и выпуклыми щучьими глазами. Сделав еще круг по своим запасникам, он распаковал вакуумный пакет и достал из него безразмерный жилет с закрепленным на нем рюкзаком. Знаменитый, но мало кому известный комплект тактического снаряжения «Выдра-3м».
Натянул его поверх обычного в этих местах камуфляжного комбинезона. Подтянув плечевые ремни, он заполнил карманы и подсумки чудо-жилета, натолкав в них всякой шаманской мелочи: восемь магазинов для АКС, шесть гранат Ф-1, сигнальный патрон-ракету, сигнальные мины – свистульки, дымовые гранаты и тот нож, с матовым лезвием, что мы уже видели на холодном берегу.
Что еще? Ночной бинокль БН-2 с зарядным устройством, котелок комбинированный, самое главное – небольшая жестяная коробка из-под вкуснейших шоколадных конфет «Золотая марка». В коробке долго ждали, и вот, пожалуй, дождались своего времени спички в парафине, жировая свеча в форме спичечного коробка, увеличительно стекло, игла с большим ушком со вдетым в него сухожилием, пила-струна, упаковка сменных лезвий для скальпеля, хирургические зажимы-бабочки, лейкопластырь и презерватив. И совсем уже привычные – заварка чая, сахар, тюбик масла, шоколад, соленые витаминизированные таблетки.
Так и собрал он свои нехитрые пожитки, зашнуровал достойные снаряжения ботинки, опять понянчил в руке трубку спецтелефона, подумал и послал сигнал вызова. Телефон отозвался мелодичным звоном почти сразу.
С кем разговаривал Шаман, нам не ведомо, не могли мы его увидеть, но могли услышать, что говорил напоследок Андрей Андреевич своему Боссу.
- Все, генерал, пришло и мое время… пошел я… да, буду творить закон по своему усмотрению… и что мне за это будет?
Шаман замолчал, очевидно, выслушивая ответ. Потом перебил, пытаясь объяснить причину своей несдержанности:
- Дочь она мне, хоть и приемная… Да и вообще, когда-нибудь это должно было случиться! Нет, спасибо, - он передразнил столь любимых им северян. - Однако! Нет, сказал! Всю жизнь я здесь караулю ваши тайны. Жил мудаком, хоть умру человеком!
Подведя, таким, надо сказать – грубоватым образом, черту под разговором, он щелчком вырубил связь, потянулся к оружию.

Катер «Этнограф» стоял, уткнувшись острым форштевнем в желтый песок берега, и, как говорят моряки, был пришвартован белым капроновым тросом к ближайшему дереву.
«Этнограф» был из той самой, многочисленной, комариной семьи катеров типа «Костромич». Его отличительные черты просты, как штыковая лопата.
Это – полубак, под которым спрятаны каюты, протянувшийся почти до середины низкого корпуса. Полуметровый перепад – это главная палуба. Между ними была устроена небольшая рубка. И рулевая и штурманская одновременно. Из рубки два трапа вели вниз: один в каюты, другой, обращенный в корму катера – на камбуз. Все действительно просто и исключительно удобно.
На зеленой палубе, прислонившись к белой рубке спиной, сидел, на свернутой рулетом черной телогрейке, молодой человек. Его документов мы не видели, потому, будем называть его Моторист. Он увлеченно дымил папиросой, щурился, с неприязнью разглядывая мрачный берег, слушал музыку, доносящуюся из открытого окна рулевой рубки.
 На палубе, практически под его ногами, лежал автомат. Оружие близко, стоило только руку протянуть, и эта близость, подарив неуместную в таком рискованном предприятии уверенность, скоро, как мы увидим, сыграла с ним самую скверную шутку.

Три лодки из группы Монгола, приглушив моторы плыли по протоке. Сам Монгол стоял, держась за ветровое стекло. В таком виде он сильно смахивал на Маршала, принимающего военный парад на Красной площади.
Только перед ним проплывали не почтительно молчавшие, отборные и отобранные специально войска, а молчаливые, хмурые, даже – суровые и враждебные лесистые берега.
Взгляд Монгола замер, это он заметил, в глубине темной бухточки, слева по направлению движения, уткнувшийся носом в самые деревья на берегу, голубой катер с белыми буквами на борту «Этнограф».
Монгол наклонился к рулевому, что-то сказал ему на ухо. Лодка резко повернула влево, спрятавшись за мыском от возможного взгляда с катера.

У висящей на стене большой карте местности стояли Сергей Павлович и только что вошедший, по срочному делу, Павел Григорьевич. Говорили тихо, поглядывая в сторону сидящего за столом и занятого разговором по телефону Шефа.
Разговор, похоже, был и важным и крайне неприятным для того. Лицо Александра Борисович, держащего в руке большую черную трубку телефона спутниковой спецсвязи, быстро меняло цвет от синюшного до вишневого и обратно.
- Серега, что-то случилось? – спросил, наклонившись к самому уху товарища, Павел Григорьевич.
- «Свистулька» накрылась!
- Что накрылось? – не понял Павел Григорьевич. – Какая свистулька?
- Акустика наша отключилась! Питанье пропало!
- Не может быть! Это не может отключиться, это же… - Павел Григорьевич пощелкал пальцами, ища сравнение. – Это же сама Вечность. И, вообще, Шар не может…
Закончить он не успел, потому что Сергей Павлович прикрыл ему рот ладонью, размером напоминающей лопату.
- Тихо! Шеф говорить будет, - сказал он, взглядом показав на замолчавшего командира.
А тот, посмотрев на трубку с изумлением, осторожно поставил ее на станцию.
- Ну вот и все! – сказал Шеф замороженным голосом. - Прав он, все когда-нибудь кончается!
Сергей Павлович никогда ранее не слышал, чтобы Шеф говорил с такой интонацией и посмотрел на него удивленно.
- Борисыч… - спросил он. - Там? Что?
- Пипец, как говорит внучка, подкрался незаметно! – отвечая Александр Борисович не переставал в удивлении покачивать седой гривой. – Что это еще за экспедиция? Откуда? Давай, Сережа, поднимай «вертушку» - твой выход!

Западносибирская тайга всегда и всех, попадавших в нее, удивляла своей молчаливостью. Густые, дремучие и почти непроходимые леса, в которых преобладали деревья с темной хвоей – пихты, ели, сосны, кедры, были сумрачны. Сквозь ветки деревьев сюда не проникали лучи солнца. Не было подлеска, поэтому не слышно и птиц.
Еще в тайге было много осины, березы, ивы, особенно по берегам рек, и, конечно, лиственницы. У нее, сибирской лиственницы нежно-зеленая хвоя. Это дерево светолюбивое и нетребовательное к почвам. Лиственничная древесина – крепкая, смолистая, упругая, плотная и тяжелая – «железная», она почти не гниет в воде. Русская лиственница легла в основание Венеции и Петербурга.
Местная тайга щедра на дары природы. Грибы тут росли, как на плантациях, их можно было косить косой. Грибов - белых, маслят, рыжиков, груздей так много еще и потому, что ханты, как и большинство коренных сибирских народов, грибов почти не собирали, считали пищей оленей. Богата была тайга и ягодами – ароматной княженикой, сладкой морошкой, сочной брусникой, крупной голубикой и черникой, черной и красной смородиной, клюквой.
И вот по такой тайге, редкой цепочкой, брела группа Монгола. Людям было не до таежных красот и таежного богатства. В большинстве своем, они, дети городских окраин не понимали, не любили и боялись леса, в котором им опасность виделась за каждым деревом. Это постоянное ожидание опасности и нападения, выматывало бредущих по тайге бандитов, даже больше, чем физические нагрузки.
Люди часто спотыкались, взгляды их были остекленевшими, а губы запекшимися. Серо-зеленый камуфляж уже изрядно помят. Оружие висело на шеях, руки висели на оружии. Дыханье стало частым и шумным, со свистом. Видно, что устали бандиты всерьез. Оно и понятно, по тайге, на время, прорываться - это вам не по асфальту шаркать, подошвами модных туфель.

Монгол уверенно шел впереди своей группы. Надо отдать ему должное - Монгол вообще никогда не сомневался в правильности своих предположений и действий.  Эта уверенность в своих силах и сделала его, в свое время, одним из самых уважаемых «авторитетов». Но здесь тайга утомила даже этого, казалось, железного человека. Из-под зеленой матерчатой широкополой шляпы стекают на его грязное лицо крупные капли пота.
Монгол притормозил и взмахом руки остановил свою группу. Прислушался, внимательно вглядываясь вперед, насколько это позволяла плотная сетка противомоскитной накидки.
- Ша, братва! Музыка! – он понизил голос до шепота. - Кажется пришли! Теперь – на цырлах, за мной! И, тихо чтобы – удавлю!
Дальше группа двигалась и точно - на цыпочках, держа  направление на источник все громче слышимой музыки. Взгляды стали внимательными, а лица сосредоточенными. Оружие перевешено, перетянуто на плечи, направлено стволами вперед и в стороны.
Вот, наконец-то, сумрак таежной чащобы сменился просветами между стоящими на самом берегу, лапчатыми колючими деревьями.
Монгол остановился, осторожно раздвинул ветки, нашел взглядом, стоящий у берега катер, ухмыльнулся, увидав на палубе расслабившегося часового. Бросил шепотом, через плечо:
 - Сэм, подойди!
К Монголу прокрался человек с глазами – щелками. В руках у него была обмотанная грязно-зелеными бинтами винтовка СВД.
Монгол показал ему на катер и сидящего там человека.
- Видишь? – спросил он.
- Да! - согласно кивнул Сэм.
- Сними! – скомандовал Монгол и отодвинулся в сторону, освобождая стрелку место.
Сэм осторожно просунул ствол испытанной снайперской винтовки в щетинящуюся иглами «амбразуру», прицелился и, задержав дыхание, нажал на спусковой крючок.

Моторист, слушая зажигательную мелодию «кантри», доносящуюся из окна рубки, в такт притопывал ногой по зеленой палубе катера. А еще он, подняв голову, мастерски выдыхал в небо папиросную струю замысловатой формы. Смотрел, как она трансформировалась, расплывалась, довольно при этом улыбаясь.
Чего он не успел заметить, так это желтую хищную мордочку вращавшейся вокруг оси пули, с веселым свистом, летящей в его голову.
Тем более, он не мог увидеть выпрыгнувшую вверх и в сторону из винтовки желтую латунную гильзу, как она отметила свой путь легким пороховым дымком, и нырнула в зелень веток.
В этот момент Моторист уже лежал на спине, раскинув руки. Его широко открытые глаза, с замерзающими в них по-детски большими слезами, обиженно смотрели вслед поднимающемуся в высокое небо папиросному дымку.
- Ма-м… - позвал он затихая.
Под ним медленно расплывалась по холодной зеленой палубе голубого катера ярко-красная кровь. Вот она уже начала впитываться свернутым ватником, быстро остывала и темнела.
Чуть дымящаяся папироса, подгоняемая легким ветерком, часто переворачиваясь, покатилась по палубе к борту катера, упадала в воду. В месте падения микро-гейзером взметнулась вскипевшая на миг вода, и навсегда пропал в воздухе дымок от папиросы.

Группа Монгола не вышла, скорее, она вывалилась, выпала из тайги на берег. Сам он впереди, прокладывал своим людям дорогу, подобно лосю, ломая ветки и наслаждаясь хрустом всего, что попадало под его неутомимые ноги. Таится теперь, было ни к чему, а время поджимало.
Время - временем, но, и вокруг его людей, в этом странном лесу-тайге, явно что-то начало происходить. То, что тревожило душу матерого бандита, отвлекало от главного дела.
Говорят, так волки, да и вообще, хищники, чувствуют опасность. Некоторым, очень немногим, людям эта способность, иногда ее называют «шестым чувством», передалась. Именно такие люди и становились лидерами, главарями, вожаками и прочими авторитетами.
Монгол был как раз из таких, и он вел людей вперед, на катер «Этнограф». Люди, хоть и его, но были послабее душой. Опасливо, всё-таки народ сухопутный, они забрались на катер по приспособлению, называемому на флоте – трап.
Трап узкий, в две доски, с редкими перекладинами - балясинами, скрипел и прогибался под крепкими мужиками. А они, подобно детям, лезли вверх, держась руками за кромки трапа.
Поднялись на палубу, и что? Что хорошего они хотели здесь увидеть, после ими же содеянного?
Стояли бандиты на палубе молча, прижавшись, друг к другу, смотрели на лежащего в луже черной крови человека. Безбрежное небо отражалось в его, ставших бездонными, мертвых глазах.
Тишина начинала давить и угнетать, и Монгол ее нарушил:
- Ну, что засмотрелись? - он переступил через лежащего, подошел к рубке, достал через окно работающую магнитолу, широко размахнувшись, выбросил ее за борт. - Мазуриков не видели?
Монгол посмотрел, как выдохнув последний аккорд, магнитола погрузилась в воду, и рявкнул, будто хлестанул внезапно погрустневших ребятишек:
- Ну, все! Дело стоит! – он пальцем показал на избранных. - Фрол, Компот, отведите катер от берега, мазурика – в воду. Сами – на берег! Догоните нас.
Встрепенулся высокий, с веселыми быстрыми глазами и впалыми коричневыми щеками «деловой»:
- Монгол, ты че, в натуре, я плаваю то, как топор! – попытался оно «отмазаться».
- Вон там - плот резиновый, видишь? Дернешь за колечко, он и раскроется! – Монгол показал на белую бочку, в которой был упакован спасательный плотик. - Короче, доберетесь!
Он махнул рукой в сторону берега, давая команду остальным. А сам насторожился, повернулся в сторону выхода из бухточки, наклонив голову, прислушался.
- Тихо, братва! Мотор! – Вот оно и сказалось, шестое чувство настоящего Вожака! - Кого-то черт принес. Давай в рубку пока, посмотрим.
Монгол, а за  ним и его ребята проворно нырнули в узкую дверь маленькой рубки несчастного катера.

Метрах в пятидесяти от «Этнографа», в тот же самый песчаный берег воткнулась моторка. Из нее выскочил Шаман, вооруженный, до зубов, точно Рэмбо, из одноименного и широко известного фильма.
Он осторожно подходил к катеру, держа в правой руке готовый к немедленной стрельбе автомат. Посматривал вокруг, оглядывался через каждый сделанный шаг, а, надо-бы было ему смотреть вперед, на молчащий катер.
Шаман бросил полный недоверия и подозрений взгляд на близко подступивший к воде лес, и начал подниматься по трапу.
- Помощнички! Все что ли ушли? – начал, было он ворчать.
Но замер, увидав лежащего на палубе, в луже крови, человека, насторожился, задержал дыхание, всматриваясь в черные стекла рубки. Увидел в них что-то опасное. Резко повернулся и спрыгнул с трапа на песок, побежал в сторону леса.
За спиной звонко ударилась о стену рубки распахнувшаяся дверь. Из двери выскочил Сэм, за ним Монгол.
- Вали его! Ну! – проорал Монгол.

Сэм вскинул свою винтовку. Выстрелил. Еще и ещё раз.
- Есть! Попал! – воскликнул он радостно.

В том месте, где происходили описываемые события, высокий берег длинным серпом врезался в черную воду бухты, образуя в ней, таким образом, еще одну бухту, точнее – бухточку. Такой вот «серп» моряки, и прочие водоплавающие люди, называют мысом. Через мыс пролегал самый короткий путь, как, допустим, через пригорок, или, снежный гребень.
Кстати, о Бухте. Слово это, как Вы знаете, происходит от немецкого «Bucht», и означает, в нашем случае, небольшую часть озера или залива, обособленную от открытой воды выступающими частями суши – мысами, и удобной для стоянки кораблей.
В словарях и энциклопедиях можно прочитать о том, что вода, в той или иной бухте, может быть золотистого, серебристого, мрачно-синего или ярко-зеленого, даже ярко-желтого, или любого другого, различаемого глазом человеческим, цвета.
Нашей Бухте не повезло. Те, кому удалось, или случайно пришлось там побывать, и, что случалось намного реже, вернуться, неизменно упоминали, что вода в бухте была «черная».
Поясним, для ясности. «Черной» водой называли ее не по цвету. Цвет воды в Бухте, был скорее, темно-коричневый. Да, при скудном освещении она могла показаться и черной. А, если солнце стояло в зените, то цвет воды становился коричнево-золотистым, до прозрачности.
Но, любитель приключений, которому повезло добраться до этих мест, и которому повезло бы еще больше, если бы он смог выбраться отсюда и успел рассказать, поделиться с кем-то пережитым, всегда будет описывать эту воду как – «черная».
Скорее всего, цветовосприятие этой воды, связано было с теми ощущениями и страхами, что дремали в нас десятки тысяч лет.
Да, с той самой поры, когда далекие предки человеческие пугались абсолютно всего - внезапного треска лопнувшей над ними ветки, сверкнувшей в небесах молнии, порыва ветра, даже последствия несварения первобытного желудка!
А что, и такое бывало! Представляете – мясо, приправленное угольками снаружи и практически сырое, кровяное, внутри, запивалось не пивом и не виски, и, даже – не водкой, а простой водой из журчащего под боком ручейка.
Были, были времена удивительные по свое простоте и человечности. Времена без займов, кредитов и векселей. Без отношений, связанных с денежным обращением. Те времена иногда являются нам во сне, но сны забываются, теряются их значительные фрагменты.
То же, что остаются в памяти, вносят потом сумятицу и в думы, и в чувства. Эта реликтовая настороженность всегда сможет разбудить Вас нечаянным толчком, где-то в области сердца, или печени, или селезенки.
Представляете, Вас что-то ночью, ну, часа в четыре, толкнуло в этих проблемных местах. А перед этим, еще вчера  вечером, Вы чувствовали себя абсолютно здоровым, материально обеспеченным и сексуально удовлетворенным человеком.
И вот, Вы просыпаетесь, голыми пятками шлепаете по полу, не включая свет, присаживаетесь на ледяной свежести стульчак. Тот нагревается быстро и дает возможность посидеть спокойно минут пять, подумать – что случилось-то? Спросонья и не поймешь!
А ничего и не случилось! И холод унитаза ничего Вам не подскажет, и ни на какие предположения не наведет.
Это екнуло, крякнуло, дало о себе, вот таким способом, знать чувство, называемое профессиональными служителями различных религий «страхом божием», в быту именуемое совестью.
 Но, совесть тоже не на пустом месте замешена. Что-то должно было лежать и в ее основе. Пробраться бы в Город, из-за которого весь этот кровавый сыр-бор разгорелся! Есть у Автора предчувствие, что на многие вопросы там можно получить исчерпывающие ответы, и много тайн потеряют статус таковых после прогулок по его улицам.
Впрочем, для начала, неплохо было бы уцелеть, элементарно – выжить. Давайте, этим и займемся, вместе с нашим героем.

Итак, метрах в пятидесяти от берега, в черную воду Бухты, как бы вмерз катер «Этнограф». Конечно, он не был окружен ледяными глыбами-торосами, просто стоял на якоре. Но неподвижна вода вокруг него и холодна была, как сама Смерть. И сам катер неподвижен, потому, и как-бы – вмерз.
Андрей брел, раздвигая колющие лицо ветки, ориентируясь на просвет среди враждебно молчащей тайги. Там, за мысом, должна была быть бухта, а в бухте катер, значит и люди.
А вот и первый, попавшийся ему человек, но он лежит, уткнувшись лицом в траву. На спине человека видны два черных расплывшихся пятна. Андрей почти споткнулся о его тело, но успел остановиться в своем стремлении к берегу, присел на корточки, насторожено оглянулся по сторонам, прислушался.
Близкой, непосредственной опасности он не узрел, перевернул человека в камуфляже. Тяжел был раненый человек. Но узнаваем.
Хотя, и не осталось уже сил у Андрея, даже для того, чтобы высказать свое недоумение, или удивление, он прохрипел:
- Андреич! Ты-то что… - Андрей провел рукой по седой щетине на голове бывшего Шамана. - Здесь, откуда?
Не дождавшись ответа, Андрей, ощупал грудь Шамана. Посмотрел на свои руки, запачканные кровью. Наклонился ниже к лежащему, приложил ухо к его груди.
- Хрипит! Жив папашка! - Андрей легко похлопал Шамана ладонью по щеке. - Андреич, слышь, Андреич!
Тот тяжко открыл один глаз.
Зашевелил сухими губами.
Андрей припал ухом к самому рту говорящего.
Шаман закрыл глаз, замолк, голова его бессильно завалится в сторону, но Андрей, похоже, что-то успел расслышать.
- Понял, Андреич! Понял! Сделаем, отец, потерпи немного, все сделаем, - он сжал плечи раненого.
Андрей сорвал с себя еще мокрый свитер, вдвое сложив, подложил его под голову Шамана. Споро обыскал карманы и подсумки его спецодеяния, среди всего прочего нашел упаковку с десятком таблеток разного цвета и размера, несколько шприц-тюбиков, и ватно-марлевыми лейкопластырями.
Посмотрел на них с удивлением, перевел взгляд на Шамана.
- Интересная, Андреич, у тебя медицина!
Андрей читая надписи на шприцах, выбрал один из них, снял пластиковый колпачок.  Коротко замахнувшись, сделал инъекцию в ногу Шамана, не смущаясь и не сомневаясь - сквозь брюки.
Отбросил в сторону, ставший ненужным, шприц.
- Еще пару секунд, Андреич, еще пару секунд… - он уже разрывал упаковку «Пластыря бактерицидного». - Заклею тебя сейчас…

Тридцать метров, от оставленного в лесу раненого Шамана до берега бухты, Андрей преодолел за минуту. Берег в этом месте оказался неожиданно обрывист и крут, и он почти упал в неожиданно близкую воду. Так знаете, бывает, когда спускаешься по лестнице, в темноте, нога нащупывает очередную ступеньку – а ее, ступеньки и нет!
Зато, появляется холод под ложечкой и холодный пот на спине.
Андрей успел схватиться руками за ветку, и, обдирая в кровь ладони, потерявшие чувствительность еще в реке, повис над водой. Нашел ногами опору – желтую песчаную полоску берега. Отпустил ветку-помощницу и она, выпрямилась, облегченно ухнув.
Ощутив под ногами твердь земную, Андрей нашел взглядом катер, светло-голубой глыбой, прикрепленный якорной цепью к черному фону бухты.
- «Этнограф»! – прошептал он. - Ты-то нам и нужен!
Андрей попытался, привлекая внимание, свистнуть. Из пересохших губ вырвалось только глухое шипенье. Он сложил ладони рук рупором, закричал, напрягая до звона горло:
- «Этнограф»! Эй, на катере!
В ответ - тишина, не было даже эха.
Андрей перевел дух, набирал полную грудь воздуха.
- На катере! – опять закричал он. - … твою мать!
Тишина!
Делать нечего, и он, тихо на Судьбу матерясь, начал снимать обувь и куртку. В носках, джинсах и рубашке, сжав зубы, быстро зашел в воду.
 - Второе купанье за сутки! – проворчал он. - Как второе крещение…
Андрей вдруг замолчал, что-то заметив в воде, наклонился. Пораженный, он смотрел на белое, с широко открытыми глазами, лицо Моториста, любителя кантри, который нашел вечный приют на песчаном дне, под слоем коричнево-прозрачной воды.
Андрей уже не ругался. Столь богатый на жизненные неприятности, день ему сегодня выпал, что не осталось сил на эмоции, и он просто прошептал:
- Сволота! Помешал он вам?
Но, печаль печалью, а надо было плыть к катеру. В нем спасение. И Андрей поплыл, и на зыбкой поверхности его лишь слегка поддерживала мысль, что плавание в ледяной воде стало входить в привычку. Голова его, как поплавок, временами пропадала под водой. За плывущим человеком по черной воде Бухты расходилась легкая рябь.

Андрей, со своей колокольни - от уровня воды смотрел на  приближающийся голубой борт катера. Этот борт становился все выше, поднимаясь, казалось, в самое небо и сливался с ним своим цветом.
Андрей отфыркиваясь, разгребал воду перед собой, рукой потрогал стальной корпус катера.
- И что теперь? Приплыли, называется!
Он поплыл вокруг катера, нашел чуть выше ватерлинии два вваренных в борт патрубка от каких-то судовых систем. Патрубки - это для людей флотских, или вообще знакомых с основами сантехники. А Андрей увидел то, что увидел бы любой, из миллионов гуманитарного населения страны – два отверстия в борту, размером (не диаметром!) с литровую банку.
Он зацепился левой рукой за одно, из этих банок-отверстий. Начал раскачиваться в воде вверх – вниз. Погрузился в воду на всю длину вытянутой руки, потом резко подтянулся, мощно помогая движениями ног, выбросил из воды свое тело почти до пояса, успел правой рукой ухватиться за верхний патрубок и, сразу же, левой рукой за ощерившийся занозами деревянный привальный брус катера.
Вот уже и правая рука Андрея зацепилась за тот же брус. Опять последовал мат и комментарии, типа:
- Капец котенку! Заражение обеспечено!
Перекошенное лицо Андрея, побелевшие от напряжения пальцы израненных рук, вцепившиеся мертвой хваткой в щетинистую деревяшку – вот что мог бы снять человек из неугомонного племени папарацци. Но не снимет, и не зафиксирует, значит – и не получит своих «пять сольдо».
- Смешно! - подумал Андрей, который в это время лежал, набираясь сил, на травянисто-зеленой палубе катера.

Упираясь носом в берег, стоял катер «Этнограф». Правильнее было бы, конечно, сказать – стоял, упираясь форштевнем в берег.
У судоводов все не так, как в обычном мире. Не пол, а палуба, не потолок, а подволок, не перегородки – переборки. Они и по морю, и прочей воде не плавают, а – «ходют», и так далее. Сотни и тысячи слов и понятий моряки переделали на свой хитрый лад. Придумали свой сленг, стирающий языковые границы и барьеры и позволявший им общаться в любой портовой забегаловке. А там: о-го-го! Мореплаванию тысячи лет, представляете, как мореманы изощрялись, придумывая самые невероятные названия для каждой, отдельно взятой веревочки. Типа – бом-утлегарь или, допустим, рындабулинь. Но мы-то не моряки! Мы - простые люди, но – простые! И, для простоты условимся, что на катерах перед – это «нос», а зад – «корма».
Так вот, катер «Этнограф» держался за берег трапом и работой двигателя на малых оборотах. Как завел это чудо судостроительной техники Андрей, человек, в принципе далекий от всякого рода технических знаний, остается загадкой даже для Автора.
Может быть, сама черная вода этой холодной бухты подтолкнула катер к берегу, а, может другая сила помогла нашему герою, но результат, он и есть результат, и – вот он!
Катер упрямо бодал берег, глухо урча своим мотором. Он дожидался своих пассажиров – и, вот, зашевелились и раздвинулись ветки береговых кустов. Из них прорезалась голова Андрея. Затем тело, градусов под сорок наклоненное. В руках - края мокрого брезента. Брезент - жестяной твердости. На брезенте лежал Шаман. Без сознания. Да и сам Андрей был в полуобморочном состоянии.
Лица мужчин – и старого и молодого, в крупных каплях пота и почерневшей уже крови. Щедро были присыпаны хвойными иглами и желтым песочком.
- Десять метров, Андреич и, считай, дома… - еле выговорил Андрей. - Терпи…
Андрей не договорил, поднял голову, привлеченный знакомым стрекочущим шумом. Невидимый, но явно близкий вертолет, за ним еще один, просвистели низко над тайгой.
Почти сразу громыхнул залп скорострельный авиационных пушек. Андрей машинально пригнулся, хотя, кажется – дальше пригибаться и некуда.
- Андреич, вон, похоже, твои санитары прилетели! Молчишь старый хрен! – он встряхнул раненого Шамана за плечо.
Резкий свист ракет типа воздух-земля накрыл тайгу. 
- Ну, вот, и ракеты в ход пошли! Что за… - Андрей даже позабыл, где находится. - Долбанный черт тут творится?
Громыхнули чередой взрывы, отдаваясь, как показалось Андрею, в самой печени.
А тут еще раздался разбойничий свист, и над верхушками деревьев прошмыгнуло несколько ослепительно-ярких шаров. Не оставляя за собой следов, они в долю секунды догнали вертолеты, и, вот в небе осталось только два дымных облачка, похожих на медузу.
Удивление Андрея стало настолько велико, что он, забыв об осторожности, встал во весь рост, пытаясь рассмотреть – кто же, в конце концов и куда стреляет, и тут его буквально сдуло взрывной волной в холодную воду загадочной бухты.
- Опять купанье! – кричал во весь голос Андрей, пролетая по крутой параболе.

Берег реки расцвел праздничными одеждами жителей поселка. Много их, возбужденно стрекочущих, здесь сейчас собралось. К чему готовились они? Почему видом своим напоминали клумбу перед кинотеатром, расцветающую где-нибудь в средней полосе России?
Мужчины и женщины, старики и дети, даже примолкшие собаки, все они смотрели в сторону Севера, в сторону Священной Горы. Не каждому выпадало счастье ее увидеть хотя бы раз в жизни. В короткой жизни коренного жителя, аборигена. Шанс, примерно, такой же, как у моряка увидеть счастливый «зеленый луч».
Но сегодня Она появилась, и Ее мог увидеть любой желающий. И посмотреть было на что – темная полоса плато, острые, восходящие в небо вершины, покрытые снегом, черный столб дыма, поднимающийся на их фоне к самим небесам, яркие вспышки, и, наконец, появившийся огненный шар, кажется, размером с Солнце, но гораздо ярче его. От большого шара в стороны отрывались гроздья малых.
Добрые люди, на высоком берегу, смотрели на поднявшееся вдруг из-за Святой Горы «Солнце с детьми», и на стоящее почти в зените, но в южной стороне горизонта настоящее светило. Сдерживая удивление, переговаривались тихо, почти шепотом.
- Во-он еще Солнце!
- И еще!
- Старшие духов выпускают, Артем Андреич говорил, что так и будет, когда чужие придут!
- Значит и нам собираться надо, однако, наши души тоже в небо уйдут!
- А олени там есть? У Артем Андреича спросить надо.
- Да, спросить! Шаман сам как черт стал, волосы снял! Сам с головы своей и снял, как шапку! И пропал!

Глава двадцать первая
Зазеркалье

Андрей подплывает к берегу, уже нащупывает ногами скользкое дно. Глаза его – на уровне поверхности воды. А вода, прижатая взрывной волной очередного разрыва, спала немного, опустился ее сантиметров на пять.
Андрей заметил узкую полоску сгустившегося воздуха. Щель. Заглянув в нее, он рассмотрел очертания города.
Поднял голову – нет Города! Терять ему нечего – воспаление все равно обеспечено, да и стрелки могут вернуться. И он поднырнул под завесу. А с другой стороны…
А с другой стороны, перед ним открылись берега неизвестной бухты, в заливах и многочисленных заливчиках.
Большие заливы были извилисты и глухи – не видно, что в них или за ними. А вот в маленьких заливчиках поверхность воды не видна, потому, что сплошь покрыта лилиями. Белыми и желтыми. Откуда они здесь, в краю вечной мерзлоты?
Сказка, Чудо, или это уже Потусторонние виденья замещали, в уставшем бороться человеческом сознании, неприятную, неотвратимую реальность, скрашивая последние секунды бытия?
Или слезы сожаления о безвозвратно Уходящем так искажали мир? Может, и слезы и вода Великой реки стали волшебным калейдоскопом. Давайте протрем глаза закоченевшими руками и уберем предательскую влагу, посмотрим еще раз.
Нет, видение не пропало, лишь стало четче и ярче, одновременно и пугая и радуя нас.
Вот, посредине подернутой легким туманом бухты, проявились три острова, маленькие, на три – четыре деревца, торчат из черной воды, будто мохнатые головы неизвестных животных.
А по берегу, смотрите, этой волшебной бухты везде устроены, или придуманы – уступы, мысы, мыски, или отвалившиеся от берега, обросшие зеленью и деревьями исполинские валуны и груды земли.
Деревья и прочая зелень, местами опускались к черной, неподвижной воде, лепились к самому берегу группами и похожи были издалека на гигантские сказочные букеты.
Близкие и дальние холмы, один другого ярче и зеленее, покрыты мохнатым кедрачом, светлой сосной, темной елью и лиственницей. По склонам холмов яркие веселые дома рассыпались улицами – террасами.
Дальше и выше, за холмами, амфитеатром расположились горы. Цвета разного: черного, желтого, лилового, серого.
Чем дальше, тем выше их вершины. И, уже за самыми дальними, чернеющими вершинами гор, сверкали хрусталем острые заснеженные пики.
Над самой бухтой - матовый, отливающий золотом, теплый купол. Странное небо без облаков и Солнца.
Андрей, из каждой поры которого сочилась вода, истуканом замер на песчаном пляже, глядя на приближающееся к нему бело-голубое облачко, формой и размерами напоминающее открытую пасть крокодила.
Сил у него хватило только на то, чтобы просипеть:
- Черт! Черт бы побрал все это…

СОДЕРЖАНИЕ

Вступление . . . . .
Глава 1.   Вторая древнейшая . . . . .
Глава 2.   Отрыв . . . . .
Глава 3.   Поехали, покойнички! . . . . .
Глава 4.   А в это время . . . . .
Глава 5.   Воздушный извозчик . . . . .
Глава 6.   Два дома . . . . .
Глава 7.   Танцы на столе . . . . .
Глава 8.   Спецлюди в спецкабинетах . . . . .
Глава 9.   Щука по-сибирски . . . . .
Глава 10.  Книга – друг человека? . . . . .
Глава 11.  Добро пожаловать! . . . . .
Глава 12.  Свобода выбора . . . . .
Глава 13.  Поляна скелетов . . . . .
Глава 14.  Одна из тайн спецкабинета . . . . .
Глава 15.  В самом спецкабинете . . . . .
Глава 16.  Любовь на снегу . . . . .
Глава 17.  «Экспедиция», называется! . . . . .
Глава 18.  «Дружба», мать ее! . . . . .
Глава 19.  Бедный Юрик! . . . . .
Глава 20.  На воде и на суше . . . . .
Глава 21. Зазеркалье . . . . .


Рецензии
Прочел две главы.
Начало интересное.

Ванико   26.09.2011 19:11     Заявить о нарушении