Препараты

(повесть в двадцати главах)
степень готовности: 9/20

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

(Александр Блок)


Часть I. Электра


Глава 1

21 августа

  На что я рассчитывал, когда ехал сюда? Хороший вопрос. Ответа у меня нет до сих пор. Как оказалось, я во многом ошибся и многого не предугадал. Ошибся, когда счел свой поступок незначительным эпизодом, когда не разглядел в нем отправную точку, с которой обычно и начинаются истории, которые или с теплотой вспоминаешь, или хочешь поскорее забыть. Ошибся, когда решил, что героями моей истории будут двое, однако главная роль не досталась ни Владиславу Ширяеву, ни Ирине Симанской. Главную роль сыграл далеко не человек.

  От дома меня отделяли двое суток плацкарта, двенадцать часов в междугородном автобусе и одна государственная граница. За спиной мягко белели геометрически строгие линии вокзала, чьи нечеткие границы сливались с темнотой. Прямо передо мной во всю ширь раскинулся калейдоскоп из вздыбленных холмов, за века обросших купеческой застройкой, чернильно-малахитовой зелени деревьев, на границе которой виднелась молочная лента далекой монастырской стены, и теплой ночной синевы, оттененной приглушенным блеском золотых куполов. Славный город Владимир.

  Я, как слепой от рождения крот, не замечал, как сквозь открывшуюся мне сочную панораму, цвета которой могли посоперничать с палитрой масляных красок, едва заметно проступают холодные контуры Чергида – опустевшего пионерского лагеря, где предстояло схлестнуться двум смерчам, двум кружащим вихрям черноты.

  Затянувшись, я выдохнул, и сигаретный дым повис в мягком воздухе, пропитавшемся бархатной тишиной, отделив меня от калейдоскопа, в который сужающимся щупальцем поднималась тонкая полоса асфальта. Едва заметный порыв ветра заставил дым медленно скользнуть вправо, туда, где щупальце дороги, проползая мимо купеческого дома, ставшего торговым центром, исчезало за скоплением крон. Остатки дыма невесомо коснулись алого света вывески и растворились во тьме.

  Ухватив ручку чемодана, я направился к алому пятну. То и дело колеса чемодана тонули в зазорах между плитами, но я, механически продолжая курить, вытягивал чемодан обратно. Если бы не билет – материальное подтверждение моего пребывания здесь, я бы счел всё сном – слишком уж безлюдно было на привокзальной площади. Лишь иногда по широкой дороге медленно проезжали машины. 

  Я считал, что приехал к Ирине, но и в этом ошибся. На самом деле я приехал к гамкам. Просто тогда об этом еще не знал. Я считал, что приехал к Ирине, которая находила приятным, когда ее боятся. Ей было тридцать четыре, мне было двадцать один, и я ее побаивался.

  Темно-красное, почти вишневое в темноте крыльцо принадлежало круглосуточной закусочной. Решив сначала докурить, я остановился у крыльца, крыша которого нависала надо мной, мигая тремя точками ламп. Подняв взгляд, я заметил, как между стеной и крышей, под самой лампой, подрагивает развесистая паутина. В ее гуще лениво ворочал лапами жирный черный паук. Искривившись, я сделал последнюю беглую затяжку, выкинул недокуренную сигарету в урну и зашел внутрь.

  Если раньше ощущение ирреальности присутствовало, то теперь оно пропало – в закусочной были люди. Из-за кассы бросила косой взгляд сонная девушка в красном фартуке, а в дальнем углу мужчина, задумчиво уставившись в пустоту перед собой, тянул из тяжелой кружки янтарно-коричневое пиво. Ему явно было не до мира.

  Пока я заказывал кофе, кассирша украдкой осматривала меня, словно сомневалась в моей благонадежности. Я не мог понять, что навело ее на эти мысли: то ли бегающий взгляд, то ли вялый голос, пока еще не успевший обзавестись гнусавым прононсом, то ли осторожные движения. Выглядел я небогато, но опрятно. Еще в поезде почистил ботинки, сменил темную рубашку, пережившую двое суток плацкарта, на свежую белую. Месяц назад я должен был постричься, но не успел, и уши почти скрылись под русыми прядями. Возможно, я выглядел немного измотанным, но в общем и целом у меня был вид вполне здорового человека.

  Здорового, но не спокойного. Иной раз, глядя на людей, которым посчастливилось родиться спокойными и апатичными, я втайне мечтал поменяться с ним местами. К сожалению, это было невыполнимо.

  Когда я забился в угол, кассирша наконец успокоилась и перестала меня разглядывать. Я же, пытаясь взбодриться, принялся за кофе. В поезде я ехал двое суток, но спал очень плохо и часто просыпался от тревожных сновидений.

  Пытаясь стилизовать закусочную под нечто советское, уютное и домашнее, декоратор пошел на крайние меры: полка, уставленная литровыми банками с крупой, железный дуршлаг у самого входа и стены, частично обклеенные пожелтевшими газетами.

  «Суд над маньяком зашел в тупик, - гласил жирный черный заголовок одной заметки, после которого мелким шрифтом побежали похожие на насекомых буквы, - в зале невинномысского городского суда, где слушается дело А. Сливко по обвинению…»

  Определить год заметки я не решился. К тому же, стоило сделать то, ради чего я приехал.

  Оказавшись в Омске, я сразу же купил российскую сим-карту. Достав мобильный, я собрался позвонить Ирине, но взгляд словно прилип к экрану, а пальцы похолодели. Сморгнув, я пришел в себя и провел липким пальцем по экрану. Гулко потянулись друг за другом длинные гудки, но я не сбрасывал, хоть и знал, что уже далеко за полночь. Терпеть до утра было бы слишком мучительно.

- Кто это? – раздался прямо возле уха заспанный голос, в котором слышалась надменная хрипотца. Искажения динамика не сглаживали ее, а лишь подчеркивали.

- Да кто это? – повторила Ирина, но уже с заметным раздражением.

- Ира, я во Владимире, - выпалил я на одном дыхании и замер в ожидании ответа.

  Ответом мне были секунды шуршащей тишины, которые всё не заканчивались. Я нервно сглотнул.

 - Погоди, - деловито произнесла Ирина, - погоди. Влад, ты издеваешься? Ты что тут делаешь?

- Только что приехал. Тебе хоть немного нравится? Послушай, я, наверное, поступил безрассудно…

  Разволновавшись, я принялся сыпать несвязными конструкциями и ненужными извинениями, но в потоке слов ясно угадывался важный посыл. Я приехал. Я сделал то, что она сказала.

  Однако к такой реакции оказался не готов. Ирина молча положила трубку.

  Опустив голову, я стиснул кулак и закусил пальцы. В глазах защипало, а горло нехорошо сдавило спазмом. Рассеянный свет акварельными мазками падал на черные ботинки и тлел на них тусклым огнем.

  Мысли покинули голову, будто меня огрели по затылку. Ирина говорила, что любовь надо доказывать. И что если я приеду – это будет исчерпывающим доказательством.
 
  «Глупости, - пытался я собраться, - что за глупости? Неудивительно, что она не верит, это ведь неожиданный поступок. К тому же, сейчас почти три часа ночи, я ее наверняка разбудил. Возможно, она не совсем поняла, о чем речь, возможно, подумала, что ей приснилось. Так ведь бывает».

   Утерев выступившие слезы, я заказал еще один стакан кофе и, достав ноутбук, попытался поработать. Испуг схлынул, оставив меня в несколько разбитом состоянии, и лишь усугубил недосып. Я опечатывался, ключевые слова не желали подстраиваться под общий тон статьи, а академическая тошнота грозила перерасти в тошноту вполне физическую.

  В конце концов, нечего удивляться. Я не сообщал, что приеду. Я ведь хотел сделать сюрприз.

***

  До Золотых Ворот я добрался пешком. Пока я поднимался по дороге, что отделялась от привокзальной площади и уходила наверх, пока тащил чемодан по длинному спуску, напряжение, охватившее меня после разговора с Ириной, почти ослабло. Ночь отступала, а сумрачный воздух медленно наполнялся прозрачностью и голосами людей, которые встречались по пути все чаще и чаще. Когда я вышел на Большую Московскую, голосов стало так много, что они превратились в фоновый шум, который принудил меня отвлечься от внутренней тревоги, неторопливо шевелящей лапами где-то в солнечном сплетении.

  Стараясь не думать об Ирине, я невольно вспомнил о матери. Мы с ней редко ссорились. Когда мне было семнадцать, она в первый и последний раз подняла на меня руку. Мать всегда была ни холодна, ни горяча, в ней теплилась отстраненность. Физическая агрессия была ей несвойственна – как и все насыщенные эмоции, но в тот день она схватила меня за горло. Я не помню даже повода, однако хорошо помню, что не стал бить в ответ или вырываться, а только засмеялся. Это отрезвило мать.

- Сумасшедший, - сухо бросила она и разжала пальцы.

  Этот случай мы с ней никогда не обсуждали.

   Выбрав один из дешевых хостелов, я, наученный петербургским опытом, морально приготовился к тараканам и клопам. Углубившись в частный сектор, узкие улочки которого раскинулись по холмам извилистым хитросплетением, я вздохнул и убедился в своем предположении еще сильнее. Окружавшие меня деревянные дома, больше уместные в губернском городе девятнадцатого века, терялись в черной тени деревьев, и трудно было поверить, что в таком месте может располагаться бежевый коттедж с террасой.

  Однако он там был. И даже без тараканов и клопов. Выслушав администратора, которая сообщила, что в хостеле нельзя пить алкоголь и принимать наркотики, я сразу же улегся спать. Не стоило пить так много кофе. Организм у меня был выносливый, но весьма чувствительный к стимуляторам, поэтому иногда попытки проснуться и сосредоточиться приводили не к бодрости, а к ее крайней степени – раздражению.

  Проснувшись через четыре часа, я отправился на задний двор, где в самом центре зеленого газона располагался столик с серым плетеным креслом. Солнечные лучи, проходя через фильтр густой листвы росшей неподалеку яблони, распадались на светлые блики, которые разбрызгивались по стеклянной поверхности стола. Когда поднимался ветер, блики дрожали, лихорадочно прыгая по клавиатуре ноутбука, по красной керамике чашки с остывающим чаем, по ощетинившейся окурками пепельнице.

  Я считал себя спокойным, однако курил больше, чем обычно.

  Если честно, я готовился и к худшему варианту. Краем сознания, но все же готовился. Надеясь, что Ирина меня примет, я взял осеннее пальто и две книги – «Бесы» Достоевского и «Мардона» Захер-Мазоха. Но оставил и путь к отступлению – деньги на обратные билеты.

  Все-таки я был не полностью слепым кротом. В некоторых аспектах.

  Тихий звон мобильного заставил меня вздрогнуть. Столбик сигаретного пепла рухнул на стеклянную столешницу, по которой порывисто метались яркие блики. Горло мягко сдавило – почти как ночью.

  Я взял трубку и вновь услышал тягучий хрипловатый голос.

- Неужели ты на самом деле приехал? – спросила Ирина, даже не поздоровавшись. – Почему, Владик? Почему ты это сделал?

  Сегодня она звучала куда бодрее и увереннее.

- Хотел увидеть тебя, - сдавленно ответил я, - разве этого недостаточно?

- Дело вот в чем. Я в Москве, по квартирным делам. Приеду только завтра. Ты сможешь завтра?

  Забыв, что Ирина меня не видит, я сжал губы - сильнее, чем следовало - и молча закивал. Смогу. Хоть когда смогу.

- Начисти ботинки, - сказала Ирина, и в прохладности ее тона мелькнуло животное тепло.

  По лицу ударил горячий порыв ветра, и пламенно-желтые отсветы судорожно перескочили со столешницы на мою белую рубашку.


Глава 2

22 августа

  Я ждал Ирину в лобби гостиницы, до которой пришлось час добираться на автобусе, потому что находилась она чуть ли не на выезде из города. Ирина сказала, что забронирует номер на мое имя, а оплату возьмет на себя.

  Между нами было много различий, начиная от возраста и заканчивая материальным положением. Особенно материальное положение, и на его фоне разница в возрасте казалась незначительной. Начать хотя бы с того, что Ирина могла позволить себе не работать. Отец, мужчина отрешенный и по характеру чувствительный, в честь окончания школы купил ей квартиру во Владимире, а в честь окончания вуза – трехкомнатную квартиру в Москве у ВДНХ, обеспечив ее более чем комфортным существованием рантье.

  Моя ситуация была совсем иной. Квартиру, в которой жили мы с матерью, до моего совершеннолетия официально принадлежала ее отцу. Когда же мне исполнилось восемнадцать, ее переписали на меня, но этим все и ограничилось. Мать никуда съезжать не планировала, так что задуматься об аренде всё равно предстояло мне. Радовало одно: из квартиры, официально принадлежащей мне, выгнать меня уже не могли.

  Чтобы приехать к Ирине, пришлось потратить половину суммы, которую я откладывал на черный день.

  До полудня оставалось двадцать минут. Чуть сутулясь, стараясь не встречаться взглядом с администратором, я сидел в черном кожаном кресле, из которого открывался вид на сияющий лакированным деревом и тусклым металлом ресепшн и ряд пузатых белых колонн в три обхвата. Далеко за спиной, в самом начале лобби, чернел квадрат двустворчатой двери. Витиеватая люстра, похожая на осьминога, усыпанного мелким хрусталем, заливала желтым светом зеркальный потолок и светлый кафельный пол.

  Покосившись наверх, я увидел отраженное лобби и бледное пятно моего лица. Отражение искажало привычный масштаб и лишь подчеркивало соотношение величин меня и мира, которое было не в мою пользу. Нахмурившись, я опустил голову.
 
  Я слишком глубоко задумался и не заметил, как прошло десять минут, не услышал трескучий скрип дверей, сменившийся размеренным стуком каблуков, который напоминал тиканье маятника. Я не видел, как по зеркальному потолку прокралось отражение женщины, одетой в длинный черный кардиган и темные брюки.

  Но ощутил, как на шею легли теплые сухие ладони, а горло плотным кольцом сдавили чужие пальцы.

- Привет, Владик,- прозвучал у самого уха вкрадчивый шепот, - как самочувствие?

  До этого момента еще можно было все изменить. Но я прошел точку невозврата. Два черных смерча столкнулись, брызнув на заросший бурьяном Чергид каплями рубиновой крови и горящего бензина.

  Вскочив, я резко обернулся. Ирина впервые стояла напротив меня, я впервые мог прикоснуться к ней, ощутить ее вещественность. Но не прикоснулся.
 
  Поправив прямоугольные очки в тонкой оправе, Ирина впилась в меня тяжелым взглядом миндалевидных карих глаз, немигающим взглядом наги. Лицо обрамляли приглаженные темно-каштановые пряди, доходящие до середины шеи. Желтый свет падал на бледное лицо, отражался в линзах очков, окрашивал золотистым высокие скулы и ахматовский нос.

  Я понимал, что нужно заговорить, но молчал, недоуменно приоткрыв рот, который так и норовил растянуться в глупой улыбке. Мне вдруг стало неловко: а вдруг я скажу что-то не то, вдруг она рассердится, вдруг затаит обиду, но умолчит?

- Да я вот… - выдавил я, указав рукой на чемодан.

  Взгляд Ирины задержался на моих начищенных ботинках, и она удовлетворенно кивнула. Предъявив администратору ошалевшего меня и мои документы, Ирина получила ключ от номера.

  Это была наша первая встреча, но мы толком не поговорили. Пока мы поднимались по лестнице, Ирина непринужденно расспрашивала меня о будничных мелочах, а я с некоторой опаской отвечал, однако за меня это делала часть сознания, которая пока сохраняла относительное спокойствие. В солнечном сплетении снова ворочался паук.

  Номер обошелся Ирине в две с половиной тысячи рублей. Из окна, расположенного высоко под потолком, лились жаркие полуденные лучи, который, преломляясь в гуще бледно-морковных штор, меркли и падали на широкую кровать, застеленную такого же цвета покрывалом. На тумбочке у кровати стояли два стакана, кувшин с водой и пепельница.

  Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, я достал из чемодана книгу, которую собирался ей подарить – «Бесы». Книга в твердой темно-зеленой обложке немного оттягивала руку. Вопросительно наклонившись вперед, я протянул ей книгу, однако так и не успел ничего сказать.

- У тебя крепкий иммунитет? – вдруг покосилась на меня Ирина с непонятным озорством.

- Да, крепкий. Почему ты спрашиваешь?

  Генетика одарила меня крепким иммунитетом, чувствительностью к психоактивным веществам и низким уровнем серотонина. Словом, организмом потенциального аддикта, который за счет иммунитета мог протянуть дольше.

  Ирина запустила ладонь в карман кардигана:
- Сюрприз есть. Тебе понравится.

  Она вытащила из кармана молочно-белую конвалюту. Под пластиком угадывались очертания капсул.

  Вот и он. Главный герой моей истории. То ли гамк, то ли анальгетик. Не стимулятор, но находятся те, кого под ним охватывает жажда действия. Не психоделик, но кому-то позволяет взглянуть на обыденность под непривычным углом. Не опиат, но некоторым дарит подобие кодеиновой тяги.
 
- Что это? – спросил я, приподняв бровь.

- К***н, - кратко объяснила Ирина.

  Я не очень-то удивился. Во-первых, об аптечных пристрастиях Ирины я уже давно знал. Во-вторых, от наркотиков я был не так уж и далек и любил иногда дунуть, хотя такого впечатления не производил.

  Мы застыли друг напротив друга и выжидающе молчали.

- Здесь как раз на двоих. Ты будешь?

  Я любил жизнь. Но эта любовь не была растянута во времени, скорее, она напоминала яркие вспышки, которые быстро затухали, оставляя меня наедине с ощущением ушедшего праздника. А что делать, если праздника нет?

- Давай, - согласился я, заглушив слабые сомнения, и отложил книгу на кровать.

  Прорвав фольгу, Ирина выдавила темно-красные капсулы и половину пересыпала на мою ладонь. Кинув их в рот, я ощутил, как желатин липнет к слизистой. Мы запили их водой на брудершафт. 

- Лучше присядь, - сказала Ирина, надавив мне на плечи, - это твой первый раз, ощущения будут сильные.

  Не желая противиться, я сел на край кровати. Ирина, закинув ногу на ногу, села рядом. Продолжился разговор, начавшийся на лестнице, и я поддерживал его, ощущая, как что-то в теле медленно меняется – настолько медленно, что я даже не мог определить, что же именно со мной происходит.

  Через пятнадцать минут во рту пересохло, и я выпил стакан воды, пытаясь унять эту сухость, однако она быстро вернулась. Еще через десять минут в руках родилась мягкая расслабленность, постепенно переросшая в тремор – сначала почти незаметный, а потом набравший силу.

  Открыв книгу, которая лежала на кровати, Ирина посмотрела на форзац.

- Ты ее даже не подписал, - разочарованно протянула она, и в разочаровании слышалась угроза, - Влад, так подарки не дарят...

«Почему с ней ничего не происходит? - подумал я, глядя на свои дрожащие пальцы. – Почему она сидит, как ни в чем не бывало?»

  Еще секунда - и я бы встревожился, но волна мягкого тепла, родившаяся в голове, незаметно сменила зарождающийся страх, опасения, которые меня всегда сопровождали, и скверные мысли. Не выдержав тяжести этой волны, я обмяк и упал на кровать. Двигаться совсем не хотелось. Ничего психоделического я не ощущал.

  Надо мной нависло лицо Ирины. Оно улыбалось и насмешливо щурилось, а у глаз отчетливо наметился веер тонких морщинок.

- Я сейчас подпишу, - сказал я, но язык ворочался нехотя, и слова смешались в неразборчивую кашу.   

- Какой же ты обдолбанный, - хохотнула Ирина и сунула мне книгу и ручку.

  Изо всех сил перевалившись на бок, я взялся за ручку.  Чтобы буквы не прыгали во все стороны, я пытался писать как можно медленнее, но они все равно выбивались из строк. Потом я даже не смог вспомнить, что же именно написал.

 Гортанно простонав, я не удержал голову и уткнулся лбом в покрывало.

- Давай кое-что покажу.

  Меня подхватили за локоть и помогли встать. К своему удивлению, я не ощутил, как меня тянет к земле, скорее наоборот – тело стало непривычно легким. Что не помешало при первом же шаге пьяно пошатнуться, и если бы не Ирина, которая была настороже, я бы точно рухнул на пол. Вестибулярный аппарат отказывался меня слушаться.

  Ирина уложила мое ослабшее тело на кровать. Сложив руки на груди, вскинув подбородок, она стояла у меня в ногах и окидывала взглядом, словно хотела пришпилить меня невидимой булавкой, а темные глаза лучились радостью, смешанной с хищничеством. Тепло, прокатившееся по всему телу, принесло с собой тихое счастье и спокойствие, и я невольно заулыбался. В другой ситуации ее выражение лица напугало бы меня, но сейчас мне было совершенно все равно.

- Как же тебе идут ботинки… - произнесла она с шумным придыханием.

- Почему тебя не шатает? – спросил я, пытаясь говорить как можно понятнее.

- Потому что у меня толер, глупенький, - засмеялась Ирина, - я к***н уже полгода ем.

  Наклонившись, она погладила меня по голове.

- Какая ты добрая… - пролепетал я.
 
- Ты тоже добрый. Добрый и очень ласковый, - она склонила голову набок, и темное крыло волос коснулось плеча, - жаль только, что добрыми пользуются.

  Нашарив руку Ирины, я обхватил ее ладонь и посмотрел ей в глаза, в гипнотические темные глаза, которые сейчас совсем не вызывали страха:
- Я люблю тебя. Ты даже не представляешь, как сильно я…

  Веки потяжелели, наползли на глаза, и я моргнул. А когда моргнул, то увидел, что Ирины рядом нет, что Ирина стоит у двери.

- …сними завтра комнату, а сегодня проспись, - говорила она, завязывая пояс кардигана, - ты уже залипаешь, тебе лучше прилечь и никуда не ходить.

- Ага, - с улыбкой пробормотал я, заметив на покрывале влажное пятно слюны, которая натекла из моего рта.

«Кажется, я что-то пропустил», - мелькнуло у меня в голове.

  Поцеловав меня в лоб, Ирина ушла.

  До двери пришлось добираться, наваливаясь на стену, чуть ли не сползая по ней. Толика равновесия вернулась, но этого было недостаточно, чтобы ходить, как трезвый человек.

  Запершись, я точно так же дошел до зеркала в ванной комнате. Навалившись на раковину, я увидел свое неравномерно расслабленное лицо, правая половина которого словно стремилась уползти вниз. Губа на правой стороне чуть отвисала, а на подбородке виднелась засохшая дорожка слюны. Правый глаз норовил скрыться под веком, но левый еще был виден. Зрачок не сузился, однако на темноту не реагировал и шире не становился. 

«Ладно, - подумал я с непривычным спокойствием, - ладно»

  Опыта у Ирины было больше, поэтому я решил довериться ее совету. Обычно от сна меня отделяла вечерняя сигарета, но сегодня она произвела странный эффект. Сонливость немного отступила, и на какое-то время вернулось тепло самых первых минут, наполненное тянущим покоем и мягкой радостью.

  Мне это понравилось.

  Выкурив еще несколько сигарет, я лег на кровать. Силы пропали, я не мог даже переодеться, но это было приятное бессилие.

  Провалившись в сон, я оказался в том же гостиничном номере, но за окном сверкала безмолвная пламенно-фиолетовая гроза, а воздух был серым. Я сидел, забившись в угол, колючая пенька впивалась в запястья рук, связанных за спиной, а из разбитого носа капала теплая рубиновая кровь.

  Ирина лежала на кровати, укрытая одеялом, из-под которого выглядывала белая нога с худой щиколоткой и узкой ступней, закованная в металлический каркас аппарата Илизарова. Холодные кольца, усеянные перфорацией, опоясывали ногу Ирины, словно витки колючей проволоки, а тонкие спицы, проткнувшие кожу, исчезали где-то под ней, в глубине мышц. При каждом ударе молнии аппарат Илизарова мерцал грязноватым темным блеском.

  Обхватив пальцами ручку черной советской кинокамеры, Ирина смотрела на меня через объектив.

  Что они ощущали? Что ощущали юные пионеры, задыхаясь в петле, пока их начищенные ботинки сверкали под лучами невинномысского солнца?


Глава 3

23 августа

- Как предсказуемо. Не стоило полагаться на торчка.

- Это не так, - возразил я, - я редко употребляю.

- Какая разница? Все равно торчок, - веско произнесла Ирина.

  Комната, которую я снял на Ставровской, подходила мне и моим непритязательным требованиям, а вот у Ирины вызвала даже не отвращение, а брезгливость, словно отвращение было излишне щедрой реакцией на такие условия жизни. Я сидел на краю кровати, а Ирина ходила из стороны в сторону, сложив руки за спиной, глядя перед собой и даже не удостаивая меня взглядом. Легкий цитрусовый аромат духов витал по комнате, следуя за ней невидимой траекторией, которая растворялась, смешиваясь с сухим запахом то ли пыли, то ли старости.

  Комнату сдавала пенсионерка, и квартира пропиталась неуловимым смрадом подкрадывающейся смерти, она старела вместе с хозяйкой, Ларисой Кирилловной, год за годом приближалась к тому дню, когда Лариса Кирилловна покинет кокон живущего тела, а ее мясной скафандр, лишившись уникального сознания, превратится в окоченевший труп.

  Стоило Ирине шагнуть за порог комнаты, и сразу стало понятно, что в декорациях из грязно-зеленых обоев, душного воздуха и скрипучих деревянных полов, выкрашенных десятилетия назад оранжевой краской, ей не место. А вот я в них вписывался. В общем-то, это были единственные декорации, которые я смог финансово потянуть.

  Просьба Ирины была размытой, она просто сказала, чтобы я снял комнату, и в подробности не вдавалась. А теперь вела себя так, словно не ожидала чего-то подобного, словно видела во мне достаточно обеспеченного человека, которому свойственно обходить вниманием дешевые варианты, и с брезгливостью отчитывала меня. Мне, как и комнате, отвращения не перепало.

- Прошу, - удрученно выдавил я, желая, чтобы равнодушная критика Ирины сменилась хотя бы гневом, - не злись…

  День не задался с самого утра. Я спал почти пятнадцать часов, но чувствовал себя плохо и с удовольствием поспал бы еще. Перед самым выездом из гостиницы без моей вины упал и разбился плафон, за который пришлось платить четыреста рублей – ведь номер был забронирован на мое имя. Подавленный, излишне чувствительный, я решил избежать конфликта. В чемодане до сих пор лежала вторая книга, которую я так хотел подарить Ирине, но совсем об этом забыл.

- А кто сказал, что я злюсь? – она издала смешок, больше напоминающий клекот. – Знаешь, лицо у тебя такое, будто ты хочешь меня ударить.

- Не хочу, - снова возразил я, прекрасно понимая, что выглядит мое лицо совсем иначе. Такого желания у меня возникнуть не могло.

- Хочешь.

- Не хочу, - повторил я.

  С самого первого дня нашего знакомства я занимал подчиненное положение, в которое меня поставила Ирина. Точнее, я сам поставил себя в такое положение и занимал его уже почти год. До этого дня я не возражал ей – не было серьезного повода. Исходя из негласной логики наших отношений, если она больше не захочет меня видеть, мне придется уехать. И я чувствовал, что Ирина не просто бросается оскорблениями, а обдумывает эту мысль. Я знал ее слишком хорошо.

  Вот только уезжать я не хотел. Слишком много я вложил в эту поездку, и речь даже не о деньгах.
 
- Пожалуйста, Ира, прости меня.

  Сойдя с незримой прямой, по которой она ходила, Ирина все же сменила равнодушие на гнев. Она ухватила меня за волосы, и ноющая боль заставила запрокинуть голову, обнажить горло с подрагивающим кадыком. Преданности моего взгляда хватило бы на нескольких человек.

- Торчок и неудачник, - сказала она, оттягивая мою голову еще ниже.

- Что мне для тебя сделать?

- Ничего, - ответила Ирина сквозь стиснутые зубы. За спиной Ирины виднелся грязно-зеленый задник, подсвеченный косыми прямоугольными рефлексами – отпечатками оконных стекол. Я впервые заметил, что бледность Ирины говорит не столько об отсутствии загара, сколько о легком нездоровье. В ее бледности просматривался слабый землистый оттенок.

  В этот момент что-то меня подкосило -  то ли осознание того, что Ирина готова меня прогнать, то ли мелькнувшее подозрение, что в ней живет болезнь, то ли совокупность этих мыслей. С самого обеда я был на взводе, как сжатая пружина. В горле встал вязкий ком, дрогнул подбородок. Протяжно всхлипнув, я заплакал, и по вискам поползли горячие капли. 

  Ирина закатила глаза:
- Плевать. Всем на тебя плевать. И мне тоже. Можешь хоть обрыдаться. Слышал про общежития, где живут рабочие-нелегалы? По двести рублей за койко-место? Там вполне может жить торчок без российского гражданства.

  Не знаю, что на меня нашло, почему я так расклеился. Это было мне не свойственно. Я мог молчать, выслушивая упреки, мог неубедительно оправдываться, но так открыто плакать… Что-то внутри всегда удерживало меня. Ирина об этом знала. Естественно, мои слезы грели ее самолюбие.

  Мир перед глазами подрагивал, искажался и кривился от слез, но даже это не помешало мне заметить, как из-за плеча Ирины показался паук – отъевшийся сенокосец. Казалось, он оторвался от тела Ирины, как часть ее внутренней тьмы, и выбрался на обои. Волоча за точкой тельца длинные тонкие лапы, похожие на сломанные спицы зонта, он выполз на золотой прямоугольник света.

   Проследив за моим взглядом, Ирина обернулась. Не успела она ничего сказать, как я вскочил, вырвавшись из ее хватки, и глухо стукнул кулаком по стене, оставив от сенокосца серое пятно с подрагивающими лапами. Искривив рот, я поспешно вытер испачканную ладонь об обои.

  Плечо задело легким прикосновением, и я скосил глаза. Подкравшаяся Ирина стояла за спиной, а бледная кисть руки лениво шагала к области сердца, по очереди вытягивая вперед худые длинные пальцы с узловатыми шарнирами суставов. Рот снова невольно искривился, и я поспешно сменил судорогу отвращения на улыбку.

- Ты очень отходчивый, мальчик мой, - глухо сказала Ирина, дыша теплом мне в затылок, ноющий от боли, - иногда даже слишком отходчивый.

- Что мне для тебя сделать? – спросил я, не стряхивая ползущей руки. – Как мне тебе угодить? Пожалуйста, Ира…

  Я слепо прокапывал путь сквозь давящие пласты земли. И как я мог понять, вверх копаю или вниз, если окружала меня лишь холодная влажная тьма?


Глава 4

24 августа

  В бульоне, покрытом дрожащими кляксами масла и сметаны, в скользких боках пельменей отражалась золотистая точка лампы. На светлом дереве настенных панелей, исчерченных агатово-черными узорами, в раме висел лубочный пейзаж.

  Задвинув чемодан для большего спокойствия под стол, я подцеплял пельмени вилкой и один за другим закидывал их в рот. Весь вчерашний день аппетита не было, и появился он только сегодня. Ирина сидела напротив, в ее темно-каштановых волосах проглядывал карамельный оттенок, которого вчера не было. Она неторопливо, даже безучастно потягивала кофе. Я еще ни разу не видел, как она ест.

  Кухня была хороша, в отличие от обслуживания. Официантка сидела за столиком, стоящим у подоконника, и курила, стряхивая нервной конвульсией пальцев с темно-красными ногтями серые звездочки пепла. Они опадали в почти полную пепельницу, а официантка громко говорила по телефону, словно в кафе никого, кроме нее, не было. Она коротко посмеивалась в ответ невидимому собеседнику, и я не мог не заметить, что ее собеседник подозрительно молчалив. Официантка ни с кем не говорила. Ее хобби было более постыдным – она подслушивала.

  Заметил это не только я. Ирина разговаривала со мной, как с недотепой, за которым ей приходится присматривать, и разговаривала нарочито громко. Кем же официантка меня считает? Ее племянником? Любовником? Сыном?

- В квартиру на Горького ты не поедешь. Вторую комнату снимает студентка, а я не хочу, чтобы ты с ней общался.

  Пережевывая пельмень, я пожал плечами. Мне, в общем-то, было все равно.

- Помнишь, мы с тобой говорили про каннибализм? – вдруг спросила Ирина, не понижая голоса.

- Конечно, - с готовностью отозвался я, - каннибализм – это совершенное обладание, очищенное от наносной шелухи. Съеденное мясо становится частью людоеда, каплей в море его жизненной энергии. Можно сказать, жертва остается с ним навсегда. Просто в другом… агрегатном состоянии. 

  Как ни странно, эта мысль пришла в голову не Ирине, а мне. Хоть это и не говорилось прямым текстом, но Ирина искала сабмиссива и почти его нашла. Почти – потому что сабмиссив ей попался с гнильцой. Если бы не гнильца, я бы ни за что подобного не сказал. 

- А ты мог бы вырезать из своего тела кусочек мяса? Гипотетически?

  Если прежде официантка слушала с любопытством, то теперь заметно напряглась и даже умолкла. Она старательно изображала, что не замечает нас, но делала это так демонстративно, что неестественность поведения бросалась в глаза.

- Гипотетически? – пристально уставился я на Ирину. – Не уверен, что соглашусь. Но при этом не уверен, что откажусь. Если и есть обстоятельства, которые могут меня на это толкнуть – я с ними пока не сталкивался.

  Достав из кармана нечто узкое – не длиннее моей ладони, обернутое в мятую упаковочную бумагу, Ирина положила передо мной сверток. Развернув бумагу, я провел кончиками пальцев по черной зернистой ручке кухонного ножа, в коротком лезвии которого отражался фрагмент моего лица. Сталь почти не искажала его и придавала лишь легкую размытость, так что я видел вытянутый нос, узкий изгиб длинного рта и тусклую тень глазницы.

- Хочешь сказать, - улыбнулся я, - что когда-нибудь испытаешь его на мне?

- Возможно.

  С флегматичной грацией перегнувшись через стол, Ирина поцеловала меня в лоб. Губы коснулись кожи, оставив на ней холодный отпечаток.

- У тебя красивая улыбка, - сказала Ирина, поправляя мне воротник рубашки.

  Когда она нависала надо мной, становилось заметно, что правое плечо у нее вздернуто, а левое наоборот стремится вниз – типичный признак неправильной осанки. Косой росчерк плеч дополнялся неподвижной маской лица, излишне симметричной маской Эроса, из-под которой на секунду неосторожно выглянул притаившийся Танатос. Мне стало не по себе.

  Наваждение сразу же исчезло, словно заметило мою настороженность. Откинувшись на спинку стула, Ирина положила ногу на ногу и поправила очки:
- Есть идея получше. Тебе точно понравится. Я знаю одного профессора, Павла Львовича, он преподает в ВлГУ. Ему как раз нужно, чтобы кто-то присмотрел за дачей. Тебе даже делать ничего не придется. Плата за аренду чисто символическая – четыре тысячи рублей.

  Сравнивать комнату Ларисы Кирилловны за шесть тысяч в месяц и дачу за четыре тысячи, к которой наверняка прилагались загородная тишина и живописные виды, было просто смешно. Вариант был весьма хорош. Пожалуй, даже слишком хорош, и меня это не насторожило.

- Там интернет ловит? – уточнил я.
 
- Хорошо ловит. Даже вай-фай есть, - Ирина протянула мне сложенный вчетверо тетрадный листок, - не волнуйся, про тебя я уже всё рассказала. И фотографию показала, так что в лицо он тебя знает.

 Развернув листок, я с легким сожалением отметил, что Ирина снова отнеслась ко мне, как к недотепе. Весь лист занимал текст, разделенный на пункты и подпункты. Чтобы я не напортачил, она написала подробную инструкцию: на каких автобусах ехать, кому и куда звонить, что говорить Павлу Львовичу, а что не говорить. Доехав до Южных садов, я должен был позвонить профессору, который выйдет к остановке, встретит меня и проведет к нужному дому.

- С тобой встретимся завтра. Сегодня я должна поговорить с отцом, а то он опять шибко настаивает на ребцентре.

- Твой отец знает? – удивился я.

- Знает, - нахмурилась Ирина, - и часто попрекает. Ничего не поделаешь, он зануда.

  Расплатившись по счету, Ирина уехала на такси, а я в одиночестве вышел из кафе. Над Большой Московской застыла керамическая лазурь полуденного неба. Газетный киоск, гудящий звоном фонтан и треугольные газоны, в светлой зелени которых проглядывали гладкие булыжники, похожие на обмылки, тонули в жаре, стекающей откуда-то сверху, будто смола. В фонтане ворочались раздувшиеся голуби, подставляя под ледяные брызги темные бока, отливающие перламутром. Я расстегнул верхнюю пуговицу, расслабил давящий ворот и закатал рукава.

  Нужно было дунуть и успокоиться. Будь я в родном городе, то позвонил бы одному из двух проверенных продавцов, которых знал не то что бы очень давно, однако они меня пока не подводили. Один жил возле набережной, в часе езды от моего дома, а второй - в соседнем дворе, что значительно сокращало время ожидания. Во Владимире продавцов было определенно больше. Вот только я ни одного не знал. Конечно, можно было довериться рампу, но я не собирался в такое пекло искать закладки.

  Дилеров не было, а успокоиться хотелось. Вчерашний день выдался суматошным. Видимо, придется идти к дилерам иного рода.

  В одном из окон трехэтажного серо-розового здания горел зеленый прямоугольник со свинцово-белым крестом. Упаковка к***на стоила тысячу рублей, иногда даже полторы тысячи, проще было взять одну конвалюту за триста. Частить я не собирался, так что десяти капсул должно было хватить надолго.

  Напустив на себя вид страдающего стоика, стараясь ступать на правую ногу в меру осторожно, чтобы это не вызывало подозрений, я ввалился в стерильную прохладу аптеки, а следом вкатился чемодан. Отрывисто звякнул колокольчик над дверью, и женщина в годах, которая сидела по ту сторону витрины, привлеченная этим звоном, как сова, почуявшая мышь, сразу же вскинула голову и впилась в меня взглядом. Из-под белого колпака выбивались морковно-рыжие пряди, окрашенные хной, несколько плоское лицо стягивала сетка морщин, а под белым же халатом виднелась бесформенная вязаная жилетка. О, я еще не знал, что, упомянув к***н, натолкнусь на стену недоверия…

- Вам врач назначил?

- Да, - ответил я, не моргнув глазом.

- В какой дозировке?

  Секунду помедлив, я, не ожидавший такого вопроса, все же сказал:
- Три раза в день после еды, по одной капсуле.

  Фармацевт, которой уже несколько лет как пора на пенсию. Самый гнусный типаж. Обдает презрением всех, кто посягает на рецептуру, даже если жаждущий не обладает внешностью типичного наркомана, даже если у жаждущего в итоге обнаруживается легально полученный рецепт.

  Если бы я знал, что к***н не очень-то рецептурный, я бы не стал устраивать мхатовское представление, а просто пошел в другую аптеку, однако я этого не знал. И во мне проснулся вдохновенный лжец.

- У меня уже четыре месяца болит коленный сустав. Меня отправили в командировку, от которой не получилось отказаться, и я не успел попасть к врачу. Старый рецепт истек, а нового мне не выписали…

  Чемодан доказывал, что я в командировке. Брюки, начищенные ботинки и белая рубашка, хоть и с закатанными рукавами, придавали мне вид офисного клерка, работа которого вполне легальна, прилична и, возможно, хорошо оплачивается. Впрочем, если бы клерк, которым я прикидывался, получал достаточно, он бы не стал размениваться на рецептурные препараты и предпочел кокаин. Но фармацевт точно не будет рассматривать такой вариант. Да и речь сейчас не о кокаине.

  Чтобы придать монологу убедительность, я показал фармацевту миграционную карту и пустую конвалюту, которую почему-то не выбросил, когда выселялся из гостиницы. Я очень надеялся, что она не начнет расспрашивать, какой именно врач выписал мне к***н, как называется моя болезнь и где же я работаю. Мелочи я продумать не успел.

- Только я вам чек не буду пробивать, - опасливо покосилась на меня фармацевт.

  Бинго.

  Отдав три мятые сторублевки, я забрал лекарство и сдачу – две тяжелые десятирублевые монеты.

- Лучше бы вам поскорее найти здесь лечащего врача, раз уж у вас так болит колено, - строго сказала фармацевт, глядя на меня сквозь стекло.

- Само собой, - согласился я.

  Выйдя из аптеки, я перестал ступать на правую ногу с прежней осторожностью. По небу рассыпались узкие перья белых облаков, крошащиеся, словно мел. Издалека, пробиваясь сквозь гомон улицы, доносился грохот железнодорожного вокзала.

  К счастью, со старушками я сталкивался нечасто. Я долго не мог понять, почему они, устраивающие допросы, которые граничат с нравоучительными нотациями, в части случаев все же продают мне к***н. И если уж они его продают, то почему не могут обойтись без пятиминутки морального давления, призванного перевоспитать наркомана? Разгадка проста - это психологический кульбит, форма сделки с собственной совестью, нечто вроде плашки «18+». Подтекст ясен: «Я сделала все, что могла, и предупредила тебя, ты знаешь, на что идешь. Тем более, ты был так убедителен. Так и быть, я поверю, что его тебе выписали». Да, такие ценят смекалку.

  Спросите у фармацевтов, сколько наркоманов посещает их за смену, спросите про средний чек и товар дня, который нужно предлагать всем, даже если это капли для лечения катаракты, спросите про заведующих, которые требуют отпускать рецептуру без рецепта и по завышенному прайсу. Спросите их, наконец, про высокие коммунальные тарифы и цены на аренду жилья.

  Особо брезгливые и нравственные люди делают вид, что всего этого не существует. «Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла». Хорошо отчитываться перед государством, хвастая, что опиатная зависимость идет на спад. Умалчивая, что этот спад – заслуга совсем не государства, что он чудесным образом совпал с естественной смертью героинового поколения и всплеском солевой зависимости, о падении которой тоже можно будет успешно отчитаться, когда на смену солям придут новые вещества. Еще лучше быть при этом главным наркологом РФ.
 
  Возможно, государство на самом деле пытается бороться с аптечной наркоманией. Возможно. Вот только помощь государства всегда запаздывает и настигает адресата через пять или даже десять лет. Что кодеин, что лирика, что к***н – цикл одинаков, различаются только названия. Я не берусь называть точные числа, их не знает даже статистика, ведь если речь заходит о наркомании и официальных данных, то числа следует умножать надвое, а то и натрое. Кодеин, который в нулевых можно было приобрести без рецепта, стал препаратом строгой отчетности только в 2012 году. Лирику, которая в конце нулевых полюбилась покупателям, страдавшим отнюдь не эпилепсией, перевели на бланк 148 в 2015 году.

  К***н пользуется спросом как минимум три года. Он рецептурный. Отпускают его по бланку 107. Что говорит об одном: рецептурность его весьма условна.

  Сложно не заметить, как один препарат, попавший, например, в список II, сменяется другим, который в список II пока не попал. Такая вот преемственность, такое вот чудесное совпадение. Одно из чудесных совпадений, подозрительно напоминающих закономерность.

 Промаявшись в автобусе около часа, я вышел на предпоследней остановке. О городе здесь не напоминало ничего. Вокруг протяжно шелестел лес, на обочине виднелась скамейка – деревянная занозистая доска, прибитая к двум пням, а к дачному поселку вела пыльная притоптанная дорога, перечеркнутая железнодорожными путями. От дороги отделялась узкая тропинка, которая терялась в тенистой зелени чащи. Дачный поселок сверкал кровлями из выцветшего шифера и заржавленного листового железа. Каменистая насыпь скатывалась в поле, заросшее тяжелыми волнами травы, пестрящее мелкими брызгами луговых цветов.

 У меня закружилась голова. Утерев ладонью потный лоб, я уселся на скамейку, земля около которой была щедро усыпана окурками. Придавленный частоколом осинового леса, оглушенный массивами живой природы, я покурил, пришел в себя и только потом позвонил профессору.

  Встретил меня мужчина лет шестидесяти, в котором я по достоевской бороде и застывшему на лице выражению тихой скорби опознал Павла Львовича. Вид офисного клерка помог и здесь, Павел Львович посчитал меня приятным молодым человеком. Мы шли по дороге, выколачивая из нее облачка пыли, которая крохотными крупицами оседала на ботинки. И справа, и слева тянулись нескончаемые ряды заборов, то и дело из калейдоскопа дачных домов и зелени вырастали черные решетчатые опоры, соединенные тянущейся паутиной проводов. Краем сознания я улавливал странный, почти незаметный гул, пронизывающий душный воздух. Астматически придыхая, Павел Львович спросил:
- Чем вы занимаетесь, Владислав?

- Пишу статьи для двух сайтов. Иногда беру подработки.

  Я слукавил. Подработки составляли половину моего дохода.

- Стало быть, журналист, - улыбнулся в бороду Павел Львович.

«Если только гонзо-журналист», - подумал я, но удержался от шутки и скромно улыбнулся в ответ. Вспомнив, что близится осень, я задумался и решил как-нибудь обыскать здешний лес на предмет грибов, которые в моем регионе не росли.

  Дачу со всех сторон обступали кусты красной смородины, малины и ирги. Мне же предстояло жить на облагороженном чердаке, который даже можно было принять за мансарду. Над столом висела лампа в виде фонаря, на матовых белых стеклах которой виднелись очертания Золотых ворот, а кровать располагалась сбоку от мансардного окна. Выглянув из него, я невольно зацепился взглядом за раскидистый куст калины, испещренный алым бисером ягод.

- Я не воров боюсь. Боюсь, что проводка замкнет, пока я в городе, - объяснил напоследок профессор, и его лицо явственно подернулось тревогой контрол-фрика, - я не к тому веду, что вам нужно быть на даче круглые сутки, но если вы будете здесь ночевать, это уже снизит шансы пожара. К тому же, вас порекомендовала Ирина, и у меня нет причин ей не верить. Ей незачем меня обманывать.

  И все же это была не мансарда. Ближе к закату по чердаку пополз холодок. Когда солнце скрылось, стало не по-летнему зябко. Захлопнув ноутбук, я решил согреться.

  Чтобы не набивать толерантность, я принял половину прежней дозировки и улегся, накрывшись ватным одеялом. Одеяло тяжело давило на грудь. На этот раз первым пришел не тремор рук, а слабая аллергическая реакция. Вяло почесывая красноватую сыпь, покрывшую руки и лицо, я дождался прихода. Принял я мало, поэтому внутреннее тепло, прокатившись от мозга до тела бархатным прибоем, сразу же уступило место настойчивой гамковой сонливости.

  Скользя осоловелым взглядом по светлым сосновым стенам, я ощущал, как веки наливаются свинцом. Всякий раз, закрывая глаза, я все дольше и дольше смотрел в темноту, смешивающуюся с цветастыми пятнами зарождающихся сновидений. Мысли наползали друг на друга, как сонные гусеницы. Я вспомнил об Ирине.

  Может быть, я, как и она, лишь ношу маску Эроса? Вдруг у меня под маской тоже?..


Глава 5

26 августа

«Как бы ее развеселить?» - думал я, украдкой поглядывая на Ирину. Весь вчерашний день она не отвечала на сообщения, а сегодня пригласила прогуляться по Спасскому холму. Хоть я и чувствовал себя паршиво, но отказаться не смог. Вот уже больше часа мы нарезали круги вокруг памятника Владимирской вишне и удрученно молчали.
 
  Близился вечер, небо полнилось тучами, похожими на огромные пласты серой пыли. Лучи закатного солнца вязли в них. На зеленых валах холмов, белых остовах церквей, будто вырезанных из кости, и золотящихся маковках дрожали кровянисто-палевые пятна света. На постаменте в виде блюдца, окруженного пестрой подковой цветочной грядки, краснели две гранитные вишни, увенчанные бронзовым листом.

  От приближения осени Владимир будто лихорадило, его бросало то в жар, то в озноб. Палящее тепло августа сменилось осенней прохладой, и день для прогулки выдался неподходящий. Людей возле памятника почти не было, только мы с Ириной и компания из трех подростков с андеркатом, которые сидели на скамье, не обращая на нас внимания. Они бойко беседовали, через силу курили и глухо покашливали. Грея руки в карманах толстовки, я косился на Ирину. Она была одета все в тот же кардиган, под длинными рукавами которого скрывались даже запястья. Разглядеть можно было лишь худые длинные пальцы.

  Вырвавшись вчера из липкого пятнадцатичасового сна, я с первой же секунды понял, что никуда не пойду и, возможно, даже не встану с кровати. Предосторожности не помогли. Меня настиг отходняк. Несколько часов я лежал пластом. Всякая мысль о необходимости выходить из дома лишь растравляла тоску. Желудок был пуст, но голода я не чувствовал, а слабое желание позавтракать просуществовало всего несколько минут. Это была растянутая во времени безрадостность. Мне не хотелось говорить даже с Ириной. Ближе к вечеру я заставил себя вылезти из-под одеяла и написать ей. Ответа не последовало. Видимо, мы оказались в схожем положении.

  Я не предполагал, что прогулка окажется настолько тягостной. Нужно было как-то обрадовать Ирину, но я не мог обрадовать даже себя, что уж говорить о других. Запас радости я исчерпал позавчера. Ирина замечала, что я поглядываю на нее, и отвечала грозными взглядами. И нехорошим молчанием.

  Ничего не выйдет, это было ясно. Я решил извиниться перед ней и поехать обратно на дачу. Обычно такие затишья заканчивались несправедливыми выговорами. Если я не уйду вовремя, придется выслушивать ругань. Сегодня мне этого особенно не хотелось. Сунув руку в карман брюк, я нащупал ключи, но сторублевку не нащупал. В других карманах ее тоже не было – только телефон и початая конвалюта к***на.

  На автобусе я добирался до дачного поселка за час и даже представлять не желал, сколько времени отнимает пеший путь. Узнавать это лично я не желал еще сильнее.
 
- Ты можешь одолжить мне восемнадцать рублей? – наконец нарушил я тишину. – Я, кажется, деньги потерял.

  Чуть вскинув подбородок, Ирина прервала неспешный шаг и посмотрела мне в глаза. На волосах тлел всполох закатного солнца. Сложив руки на груди, Ирина громко отчеканила:
- Странно, что мелкого барыгу до сих пор не приняли.

- Чего? – озадаченно переспросил я. Я смутно понимал, куда она клонит, и не желал, чтобы мое предположение оказалось правдой.

  Ирина метнула в меня торжествующий взгляд:
- А на какие деньги ты приехал? Откуда ты их вдруг взял? Думал, я ничего не пойму?

  Я нервно сглотнул. Это было уже слишком. Кажется, слова Ирины привлекли внимание подростков, потому что говорить они стали тихо, почти шепотом. Ирина умело подмечала мою подавленность и всегда пользовалась моментом, нанося метафорический удар под дых, чтобы я не забывался.

- Ты… про меня говоришь? – оторопело пробормотал я, пытаясь разбудить в себе хотя бы вялый гнев. Оставлять такой выпад без ответа было нельзя.
 
- А ты видишь здесь кого-то еще, кто на людях наживается?

  У меня защипало в глазах, но я сдержался. Моральные экзекуции Ирины – совершенно ненужные, потому что я бы и без них её слушался – становились все злее и понемногу выходили за рамки адекватности. Я не хотел соглашаться с таким обвинением, к тому же, при посторонних. Я хотел оказаться от Ирины как можно дальше, желательно, не преодолевая это расстояние пешком. Неловко перетаптываясь с ноги на ногу, я думал, как поступить.

  Думал я недолго. Раз уж она завелась, следовало дать ей то, что она так любит. Чем быстрее она успокоится, тем лучше для меня. Выбрав из двух зол меньшее, я предпочел избавиться от Ирины как можно быстрее, пусть даже для этого придется немного унизиться.

- Допустим, - осторожно начал я, - допустим, ты права. Ира, пожалуйста, дай восемнадцать рублей.

- …охренеть вообще, - донеслось со стороны скамьи.

  Стараясь не вслушиваться в юношеский голос, полный любопытства, я скованно стоял перед Ириной.

- Восемнадцать рублей… - растянуто произнесла она, перекатывая слова во рту, пробуя их на вкус, как сомелье. – Восемнадцать рублей, хорошо…

  Достав кошелек, Ирина набрала горсть пятирублевых монет. Облегченно вздохнув, я подставил ладонь, но Ирина разжала пальцы, и серебристые монеты с жалобным звоном рассыпались по серой плитке. Они слепо сверкали в затухающем свете дня, как рыбья чешуя. Я растерянно моргнул.

- Что стоишь? – улыбнулась Ирина. – Собирай.   

  Я подчинился. Прямо перед собой я видел туфли Ирины и черные брюки с бритвенно-острыми стрелками. Поднимать взгляд я не стал. Проводя пальцами по пыльной плитке, я вдруг явственно представил, как она размягчается, превращается в гнилые листья, а руки вязнут в прелой массе, набитой остаточным мертвым теплом.
 
  С неожиданным спокойствием я выпрямился, убрал монеты в карман и, резко развернувшись, зашагал в сторону Золотых ворот. Ирина громко крикнула мне вслед: 
- Уяснил, кто здесь распорядитель кредитов?

  Оборачиваться я не стал. Виной тому было предчувствие злобы, моей собственной злобы, а не её. Я боялся оборачиваться, потому что не знал, чего от себя ждать.

  Меня колотило, пока я ехал в автобусе, пока шел по узкой тропе, ведущей мимо стремительно чернеющих деревьев, которые тонули в подступающем сумраке, пока трясущимися руками открывал дверь дачного домика. Ключ судорожно плясал, не желая попадать в замочную скважину.

  Стянутая толстовка комом лежала на кресле, а я ходил из стороны в сторону, грыз ногти и гнал прочь нехорошие мысли. Рубашка отражалась в хрупком стекле мансардного окна, трепыхалась в нем, как бледный мотылек, словно не желала растворяться в синюшном мраке ночи. Лампа над столом горела, отбрасывая зыбкий свет.

  Я хорошо запомнил лицо Ирины. Ничто в нем не указывало на опьянение, на нем читалась лишь убежденность в собственных словах. Она говорила уверенно, без тени шутки. Чем больше деталей я вспоминал, тем навязчивее становилась догадка, от которой делалось не по себе, которая пугала не столько своей вещественностью, сколько непосредственной близостью.

  Ирина не шутила. Она считала, что говорит правду. Однако наркотики я никогда не продавал. В ее уверенности была малая, но зловещая в любой пропорции доля помешательства. Я не допускал раньше, что в ней живет такая склонность. И очень, очень надеялся, что это всего лишь жестокая шутка.

  В деревянной раме задребезжало стекло. Испуганно подскочив на месте, я заметил, что сгрыз ногти под корень, а заусенцы сменились слабо кровоточащими ранками. Собравшись с мыслями, я подошел к окну. Прямо перед глазами врезался в стекло и рыхло осыпался темный ком земли.

  Я открыл окно и высунул голову. У забора стоял иссиня-черный силуэт – худощавый, высокий, угловатый, за спиной которого теплились красным ягоды калины. Богомол, увенчанный нимбом из рубинов и кровавых брызг.

- Если не впустишь, я кину камень и разобью окно! – выкрикнула Ирина. Голос ее звучал весело, но это было дурное веселье.

«Боже мой», - вздохнул я.

  Стоило мне открыть дверь, как Ирина кинулась к лестнице, ведущей на чердак. Каблуки дробно стучали по деревянным ступеням, Ирина чуть ли не бежала, и я едва за ней успевал. В ее избыточной оживленности даже было что-то от искреннего детского восторга, и это не радовало, а настораживало.

  Я нагнал ее лишь на чердаке.

- Послушай, ты не можешь просто так… - нерешительно начал я и осекся.  Нас разделяли два шага. Ирина стояла под мансардным окном, половина ее лица терялась в полумраке, а другая половина, освещенная настенной лампой, походила на восковую маску. Уставившись на меня, самоуверенно вздернув уголок рта, Ирина неспешно закатывала рукава. Я обмер. От запястья до локтя бледная кожа была усеяна бледными зарубками шрамов, запекшейся кровью заживающих порезов и бежевыми пластырями. Их не скрывал даже приглушенный свет.

  Я не знал, что делать. Ирина ухватила меня за воротник и подтащила к себе. Шеи коснулись теплые пальцы, и я сглотнул. Она выжидающе смотрела на меня поверх очков.   

- На тебе хорошо сидят рубашки, - протяжно произнесла Ирина, не моргая, пока ее паучьи пальцы расправлялись с пуговицами, - особенно если расстегнута верхняя пуговица. Или даже две…

  От щекочущего чувства, родившегося где-то под ребрами, у меня перехватило дыхание. Я хотел что-то сказать, но чувство ударило в голову, и я растерял остатки мыслей.

- Да у тебя зрачки широкие, как у наркомана, - усмехнулась Ирина. В хрипотце курильщика слышалась нескрываемая мягкость. Она запустила пальцы мне в волосы и заставила пригнуться, потянув с такой силой, будто хотела оторвать мне голову. Мы стукнулись лбами, и Ирина впилась в меня голодным поцелуем, похожим на рудимент каннибализма. С нажимом смыкая зубы, она прикусывала мои губы и язык. Мне неизбежно стало больно, и я глухо застонал. Отстранившись, Ирина погладила меня по щеке. 

- Господи, Ирэн… - пробормотал я.

  Зашуршали костюмные брюки, показался черный нейлон, из-под которого размытыми штрихами проступала бледная кожа ног, словно выточенных из черного мрамора. В сгустившейся тишине я бережно целовал лицо Ирины, ее непроницаемые темные глаза горели тягой. На стенах плясали искривленные тени. Ощупывая разгоряченный корпус, пахнущий тяжелыми духами, я целовал Ирину в смеющийся рот, а она крепко сжимала коленями мои бедра. Зыбкие полосы света выхватывали из темноты текучее тело Ирины, резкие росчерки ключиц и сброшенные на пол туфли. В мансардное окно заглядывала круглая луна, похожая на серебристую монету.

***

  Ближе к двум часам ночи Ирина засобиралась домой, и я проводил ее до автобусной остановки. Она торопилась, поэтому пришлось выбрать короткий путь – тропу, которая начиналась на границе дачных участков и леса. Ориентира было всего два – развилка и широкая доска, перекинутая через канаву. Я боялся, что мы заблудимся, однако все обошлось.

  В синеватом мраке накрапывал моросящий дождь. Зябко было даже в толстовке. Ирину же прохлада не беспокоила, она относилась к ней с равнодушием рептилии. Ожидая такси, она стояла у обочины и даже не смотрела в мою сторону, а лишь лукаво улыбалась в пустоту. Я слегка недоумевал, но не задавал лишних вопросов. К тому же, меня волновало кое-что другое. Я потерял к***н.

  В получасе ходьбы располагался поселок, Мостострой, однако аптеки там не было. Зато была часовня. Ежедневной потребности я не испытывал, но наличие к***на все же успокаивало. Я слегка занервничал. Заметив, с какой растерянностью я проверяю карманы, Ирина хмыкнула и молча продемонстрировала белую конвалюту с тремя пустыми ячейками.

- Ты можешь… вернуть его? – спросил я с тревожным придыханием. Она усмехнулась:
- Ты его применяешь не по назначению.

- Пожалуйста, Ира. Я ведь не могу отобрать его силой. Ты же знаешь.

  Шутливо щелкнув меня по носу, Ирина вернула к***н. Я поспешно его спрятал.

«А терял ли ты деньги? – неожиданно заговорил ехидный внутренний голос. – Или тебе помогли их потерять?»

  Я сразу же отмел эту мысль. Зачем вытаскивать у меня деньги и прилюдно обвинять в уголовном преступлении? Чтобы найти повод переспать? Или это просто злобный розыгрыш? И есть ли в этом хоть капля здравого смысла? Чем больше версий я выстраивал, тем сильнее путался. Каждая версия указывала на то, что Ирина в той или иной степени неадекватна. А может быть, с ней все в порядке? Может, это я веду себя странно, а не она? В конце концов, это ведь в мою голову приходят странные предположения.

  На такси Ирина села благополучно. А вот я до дачи не дошел. Я отлично помнил оба маршрута – и короткий, и длинный. Вот только я ходил по ним в светлое время суток и опирался на зрительные ориентиры, которые ночью лишились цвета и пропали из виду. Я заподозрил неладное, когда тропа под ногами превратилась в высохший ручей, заросший вязкой сетью сорняков.

  Осознав, что в средней полосе России могут водиться не только клещи, но и ядовитые змеи, о которых я ничего не знаю, я вернулся на автобусную остановку. Выкурив сигарету, я решил пройти по длинному пути, но и тут мне не повезло. В какой-то момент утоптанная дорога стала слишком рыхлой, а потом и вовсе оказалась неогороженным участком. Я понял, что увяз в опустошенных картофельных грядках.

«А ведь я трезвый», - мрачно подумал я, окинув взглядом затянутый тучами небосвод. Лицо покалывало моросящим дождем. Накинув капюшон, я выбрался из лабиринта грядок и снова пошел к остановке. Воздух надо мной густо гудел линиями электропередач. Вернуться на дачу я мог лишь утром, когда начнет светать.

  Следующие четыре часа надо было как-то скоротать. Я курил, прогуливаясь вдоль железнодорожных путей, которые пока были единственным надежным ориентиром. Миновав Мостострой, где было всего четыре улицы, я оказался на берегу Клязьмы. Такие далекие прогулки в мои планы не входили.

  Вздохнув, я решился на третью и последнюю попытку. Первый же поворот завел меня в тупик, к молчаливому темному дому, который мне раньше не попадался. Возле дома белели женские силуэты, похожие на бледные пятна. Насчитав пятерых, я остановился и на всякий случай отступил в тень. Накрапывал дождь, монотонно гудел воздух, под одежду проникал холод. За несколько минут никто из женщин так и не пошевелился.
 
- Господи, ну конечно! - с досадой буркнул я, присмотревшись. Дом окружали пугала – белые пластиковые манекены. Снова нахлынула ирреальность первой ночи, призрачность безлюдной вокзальной площади, но в ней уже не было волшебного очарования – осталось только давящее дурное предчувствие.

«А ведь я все еще трезвый», - подумал я, помрачнев еще сильнее. При виде манекенов, которые в живой природе казались крайне неестественными и напоминали декорации для типичного хоррора, дискомфорт только нарастал.

   Спать пришлось на автобусной остановке. Кое-как уместившись на доске, приколоченной к двум пням, я некрепко дремал. Дождь моросил до самого утра, то и дело вырывая меня из зыбкого бреда. Я частично приходил в себя и сразу же погружался обратно в бессознательное.

  Там ждала Ирина, в жилах которой текла холодная змеиная кровь. Стоя на коленях, я вручал ей отрубленный мизинец, когда-то бывший с моей левой рукой одним целым, а она сверкала рубиново-алыми глазами и не принимала мой подарок.


Глава 6

30 августа

  Отойдя от клейкого давящего сна, я привел себя в порядок и понял, что к***на в организме скопилось слишком много. В какой-то мере мне повезло, я мог отлично все прочувствовать, даже срезав стандартную дозировку на четверть. Так что принимал я мало, но делал это через день. Это и стало решающим фактором. Если аллергическая сыпь меня остановить не могла – я просто не считал ее пугающим признаком, то ярко-зеленая моча отлично с этим справилась. Я решил сделать перерыв и морально приготовился к нескольким дням трезвости. Доступных альтернатив к***ну попросту не было. Несколько вылазок в лес результата так и не дали, псилоцибы я не нашел - только маскирующиеся под них поганки и мясистые мухоморы. Есть мухоморы я не рискнул. У моего кайфожорства были границы.

  Сунув телефон в карман брюк, я вышел за ворота и свернул налево. Пыльная улочка, разделенная высокой порослью буро-зеленого пырея на две глубокие колеи, упиралась в лес, который от дач отделяли лишь неровные, как нездоровые зубы, заборы. Провожаемый жгучим, но уже по-осеннему слепым солнцем, я шагал в сторону леса. Вдоль заборов тянулась  тропа, а вдоль тропы пролегала заболоченная канава.
 
  Мне нравилось курить за забором участка, которым заканчивалась левая сторона улицы. Прислонившись к грубым серым доскам, я сидел на траве, залитой тенью, а над забором покачивали увядающими головами подсолнухи. Канава пахла тухловатой водой, на медно-красных сосновых стволах иногда мелькали такого же окраса белки. Последний участок с правой стороны пустовал, там не было даже дома и ограды – лишь море выцветшего пырея с фиолетовыми искрами люцерны.

  Я завернул за угол, и в тени прямо передо мной блеснули отраженным солнцем линзы очков. Не успев понять, кто меня испугал, я инстинктивно отшатнулся.

- Привет, Ширяев, - вышла из тени Ирина. Она смотрела в упор, не моргая, с хищным прищуром, будто меня окружал контур прицела, и неприятно улыбалась. Она редко называла меня по фамилии, и это всегда был однозначно недобрый знак.

- Привет, - сдавленно произнес я. Позавчера мы провели вместе день, я наконец подарил ей «Мардону» Захер-Мазоха. А потом Ирина уехала домой и следующие сутки показательно не отвечала на сообщения. Кажется, она приехала, чтобы снова ударить меня под дых. Я примирительно поднял руки:
- Скажи, что опять не так? Что я сделал? Или наоборот не сделал?

- Не обижайся. Если бы моим любовником стал другой мальчишка, я бы поступала с ним точно так же.

  Обычно в едком тоне Ирины проскальзывали радость, злоба и предвкушение, иногда это даже вызывало у меня затаенный восторг, заглушаемый желанием бухнуться перед ней на колени. Но сегодня Ирина злилась по-настоящему, без всяких примесей.

- Почему? – только и спросил я.

- А как еще с вами говорить? – поморщилась она. - Иначе вы забываетесь.

  В свете уже рассказанного прозвучит глупо, но достоинство у меня было. Толика достоинства, которой оказалось достаточно, чтобы я нахмурился. Да, в какой-то степени Ирина могла меня унижать, вот только была граница, которую переходить не следовало, а Ирина подбиралась к ней все ближе. И я не знал, как поведу себя, когда она её перейдет. Я укоризненно покачал головой:
- Ну ты и…

  Не дав договорить, Ирина отвесила мне смачную оплеуху. Щеку обожгло, и я рефлекторно отскочил на пыльную дорогу, к неогороженному участку. Пощечина тяжело бьет по самолюбию, но, к счастью, не ранит череп. Стоило мне об этом подумать, как Ирина наотмашь ударила меня по лицу, угодив по той же щеке. Сжав ее руки, я временно обезопасил голову, но Ирина всем весом навалилась на меня. Я потерял равновесие, и мы вместе рухнули в гущу пырея и люцерны.

  Придавив меня к земле, Ирина со скоростью кшатрия замахала кулаками. В виске расцвела боль, заныла скула. Стиснув зубы, я скинул Ирину с себя. Она глухо вскрикнула и упала на спину, примяв зеленые стебли. Очки косо сидели на кончике носа, над землистой щекой подрагивал бледно-фиолетовый цветок, похожий на блесну. В стекле очков отражалась прыгающая лиловая точка.

  Схватившись за голову, я кое-как поднялся. В голове гудело, горела щека, ныли тупой болью будущие синяки. Я окинул взглядом противоположный участок. Над забором свешивались головы подсолнухов, под навесом увядающих виноградных листьев стоял серый автомобиль, а в окне дома двигались человеческие силуэты. Они видели нас, но нас для них не существовало.

«Хорошо еще, что я сильнее, - подумал я, - а если бы на ее месте был вооруженный мужчина, умеющий драться? Если бы на моем месте была женщина, которая драться не умеет? Если бы кто-то из нас потерял чувство меры?»

  Не ощутив в кармане привычной тяжести, я понял, что телефона там уже нет. Внутренности задрожали скверным предчувствием. Все мои деньги лежали на электронном кошельке. Без телефона я их снять не мог. Закусив губу, я шарил руками и взглядом по примятой траве, а Ирина, недовольно кривясь, не обращая на меня внимания, пыталась встать. Я вдруг понял, что ищу не там.

  Заметив мой взгляд, Ирина отстранилась, но я успел выхватить у нее из кармана мой телефон – потерто-белый, с небольшим сколом в углу экрана.

- Он выпал, и я его спрятала, дурак, - холодно хмыкнула Ирина, - чтобы ты случайно не раздавил.

«Да пошла ты», - подумал я. Не оглядываясь, я поплелся обратно к забору. Усевшись на траву, я щелкнул зажигалкой и закурил. Вуаль дыма подрагивала в воздухе и исчезала в коричневой тени. Среди темной хвои мелькала медная кисточка пушистого хвоста. Я решил, что Ирина ушла. В сигарете не было фильтра, к губам липли крошки сырого табака, и я часто сплевывал.

- Ты морду не вороти! – гаркнула Ирина, выскочив из-за угла. На этот раз я не испугался и даже не посмотрел в ее сторону. Нервно сев рядом со мной, она вырвала у меня сигарету.

- Думаешь, легко отделаешься? Мне до сих пор больно. Вытяни руку!

  Ничего не говоря, я уставился на Ирину.

- Не заставляй меня ждать! – выкрикнула она и, дернув меня за правое запястье, закатала рукав. Мне не хотелось угождать ей, но и сопротивляться тоже не хотелось, и воли во мне было не больше, чем в тряпичной кукле. Одной рукой она сжимала мое запястье, в другой дымилась сигарета. Под кожей, лишенной загара и солнечного света, проступали темно-синие вены.

  Склонив голову набок, Ирина поднесла тлеющую сигарету к моей руке и испытующе посмотрела на меня. Она не собиралась упускать такое зрелище, ей хотелось в деталях запомнить мое лицо.

  Ирина с силой вдавила тлеющий конец сигареты мне в руку - недалеко от запястья, прямо поверх вены. Каждая секунда лишь усиливала жгучесть боли, и я шипел сквозь сжатые зубы. Пяти секунд не хватило, сигарета продолжала слабо тлеть. Я терпел, пытаясь не дергаться. Ирина затушила об меня сигарету, и над первым ожогом образовался второй, уже не такой крупный. Описав в воздухе дугу, окурок упал в канаву.

  Улыбнувшись, Ирина достала из кармана пластыри и с родительской нежностью заклеила оба ожога. Вену перечеркнули бежевые заплаты. От заботливых прикосновений ее пальцев у меня что-то дрогнуло внутри.

- Что ты почувствуешь, если я скажу, что решила покончить с собой? – вдруг спросила Ирина.

  Физическую боль я еще мог выдержать, но теперь глаза набухли слезами. Ирина погладила меня по плечу: 
- Впрочем, это было бы слишком жестоко. Если я просто исчезну, ты решишь, что я больше не желаю тебя видеть. Несколько месяцев пострадаешь и придешь в себя. Даже это будет милосерднее. Ты хотя бы будешь считать меня живой.

- Не надо говорить про смерть, мне страшно…

   Ирина усмехнулась.

- Я люблю тебя, - всхлипнул я, - мне очень страшно думать, что ты умрешь…

  Улыбка сошла с лица Ирины, и она печально произнесла:
- Я не собираюсь. Не знаю, как ты отреагируешь. Вдруг ты тоже совершишь самоубийство. Глупо получится.

  Для успокоения глубинного страха слова были куда важнее красноречивой интонации, и я, совершенно не замечая насмешки, пронизывающей поведение Ирины, обнял ее с такой силой, словно ее дни действительно подходили к концу. Радость от того, что Ирина будет жить, затмевала все рациональные подозрения.

- Тебя пугает не моя смерть, - мягко сказала Ирина, поглаживая меня по спине, - а смерть вообще. Чужая смерть особенно остро напоминает, что тебе этого тоже не избежать. Это естественно. Такова человеческая природа.

  Я тогда не возразил ей, но внутренне не согласился. Неужели я боялся не за нее, а за себя? Не могут же меня обманывать собственные чувства? Теперь мне понятно, что Ирина была права.

  Вынырнув из моих объятий, она запрокинула голову и блаженно выдохнула:
- Какое место хорошее. Влад, а давай закинемся прямо здесь.

  К***н был куда важнее глубинного страха. От одного предвкушения мне стало чуть легче, я даже забыл, что утром решил на время попуститься. А когда Ирина вытащила черную пудреницу, которая оказалась контейнером для таблеток, где мерцала темно-красная россыпь, отказываться было уже поздно. Облизнув губы, я отрывисто пробормотал:
- Да, давай, конечно.

  Раньше я не согласился бы принимать к***н вне дома, потому что был наслышан о треморе. Но теперь можно было не волноваться: толерантность выросла, а тремор почти исчез. Меня практически не шатало, лишь немного тряслись руки и заплетался язык. Я легко мог сойти за выпившего. Само собой, эффект уже не был таким сногсшибательным, но то самое кодеиноподобное тепло, которое так впечатлило меня в первый раз, пока приходило.

  Воды не было, пришлось глотать капсулы, не запивая. Однако уже через полчаса это стало совсем неважно. Во рту пересохло. По организму теплым приливом разлилась мягкая эйфория, тело наполнилось покоем, легкостью и счастливым равнодушием. Обмякшие, мы с Ириной сидели, привалившись к забору, и удерживали на весу тяжелые головы. Рука Ирины недвижимо лежала у меня на колене.

  Над нами медленно ползло небо, в его синеве застывали ледянисто-белые облака. Пытаясь залипающим взглядом воспринять Ирину, я запоминал ее впалые щеки, покрывшиеся румянцем, и левую половину лица – такую расслабленную, будто она норовила стечь наземь, но ее сдерживала упругая кожа. 

  Я был почти счастлив.


Глава 7

2 сентября

  Шум и необходимость поддерживать разговор быстро утомляли Ирину. Это было физиологическое утомление, сопровождающееся тупой головной болью и вспыльчивостью. Именно поэтому Ирина не пустила меня жить к себе. Ей нужно было место тишины и одиночества. Я мог видеться с ней лишь тогда, когда она разрешала. В свободное от встреч с Ириной время я или работал, или закидывался. Насколько был хорош каждый день с к***ном, настолько же плохим оказывался последующий. Я неизменно просыпался с больной головой и притупленным чувством голода. Питался я механически, дошло даже до того, что на ремне, который я и так застегивал на последнее отверстие, пришлось проколоть новое.

  Ирина позвонила ближе к вечеру и застала меня врасплох.

- Хочешь увидеть меня во всеоружии? – спросила она, не поздоровавшись. Я не совсем понял, что она имеет в виду, но догадки забрезжили такие, что я блаженно прикрыл глаза и вздохнул. Не скрывая щенячьего восторга, я согласился. Меня даже уговаривать не пришлось.

  Когда она приехала, уже стемнело. За мансардным окном подрагивала смолистая тьма, обсыпанная звездами, над столом ярко горел фонарь лампы. На столе лежали ремень, свернувшийся черной змеей, и кухонный нож с зернистой черной ручкой – недавний подарок Ирины. Короткое лезвие тускло отражало янтарно-желтый свет. Передо мной раскинулась по полу худощавая тень, руки которой были связаны над головой. Веревка, сжимая запястья колючими витками, перекидывалась через чердачную балку и исчезала в затененном углу.  Ирина натянула веревку так туго, что я касался пола лишь носками ботинок и не ощущал твердой опоры. Сбоку косо маячила деформированная тень Ирины. Под рубашкой горела иссеченная ремнем спина.
 
  Встав передо мной, Ирина всмотрелась в мое красное от пощечин лицо. В темноте ее карие глаза казались черными, будто зрачки в них разбухли и поглотили радужку. Ирина не улыбалась даже сейчас, лишь смотрела на меня из-под тяжелых век. Запустив мне под воротник узловатые пальцы, она нащупала гладкие изломы ключиц. Зажмурившись, я сжал кулаки и шумно выдохнул.
- Тебе хорошо? Ты хотел бы здесь остаться? Нравится дом? Ландшафт? – вкрадчиво спросила она. 

- Нравится, - прошептал я, не особо вникая, чего от меня хотят. Смысл сказанного ускользал от меня, потому что думал я совсем о другом.

- Ты был очень милым, Владик. Жаль, что все так сложилось. 

  Я не успел ничего понять. Ирина мертвой хваткой вцепилась мне в горло, сдавив его так, что вскрик испуга превратился в хрип, а вдохи и выдохи уткнулись в пережатую гортань. Беспомощно дергаясь, я вхолостую хватал ртом воздух. Голову сдавило, закружило, навалилось бессилие. Перед глазами плясали бледные круги, за ним скалило зубы искривленное лицо Ирины. Чернея и разбухая, бледные круги скрыли от меня ее оскал.

  Задушить человека руками не так-то просто, нужно постараться, чтобы довести дело до конца. Ирина не довела. Придя в сознание, я обнаружил, что валяюсь на полу, а руки у меня уже не связаны. Шея болела не только снаружи, но и внутри. С трудом поднявшись, я замер. Ирина никуда не ушла. Она сидела на кровати, состроив странную гримасу, которую я еще ни на ком не видел – смесь удивления, раскаяния и страха. Увидев, что я пришел себя, она чуть не вскочила.

- Сначала я хотела предложить тебе двойное самоубийство, - выдавила она, поймав мой лихорадочный взгляд, - но потом поняла, что ты слабак и не сможешь покончить с собой. Пришлось самой, ты бы никогда…

  Подспудно я ожидал от нее чего-то подобного и почти не удивился, но непосредственное извинение, уместное в любой другой ситуации, кроме этой, сдвинуло что-то внутри. Каждый день Ирина проверяла меня на прочность, наслаждалась моими трепыханиями, как чердиговский садист. Я часто задавался вопросом: зачем она это делала? Но следовало спрашивать иначе: из-за чего она это делала?

  Друг на друга наслаивались скомканная похоть и подступающая злоба. Ни одно из этих чувств не взяло верх. Они пришли к компромиссу. Я захотел лишить ее власти не только надо мной, но и над ее собственным телом, чтобы ей не принадлежал не только я, но и она сама. Подскочив к кровати, я навалился на Ирину, придавив ее к покрывалу, и трясущимися пальцами начал расстегивать пуговицы на серой блузке.

  Продлилось это не дольше пяти секунд. Я справился лишь с двумя пуговицами. Поняв, что я не шучу, Ирина оттолкнула меня ногой. Тяжелый каблук угодил прямо по коленному суставу. Качнувшись, я не удержал равновесия, которое и без того было шатким, и скатился на пол. Получив пинок в живот, который оказался тяжелее и продуманнее первого удара, я гортанно вскрикнул. Не зная, за какое больное место хвататься, я пополз назад.

   Нехорошо прищурившись, Ирина шагала на меня.

- Ты что делаешь? – глухо спросила она, схватив со стола ремень. – Совсем обнаглел? Я сегодня же иду писать заявление. Я не смогу доказать попытку изнасилования, но за побои ты точно получишь!

- Это административное нарушение, - сипло выпалил я и заслонился руками.

- Заткнись! Заткнись ты уже!

  Ремень со свистом рассекал воздух и обжигающей петлей ложился то на руки, то на бока. Ирина лупила меня бездумно, не вполне осознавая, что делает и к чему это может привести.

- На тебе ни одного синяка, Ира, - довольно усмехнулся я, поймав момент между ударами, - а я могу хоть сейчас идти в полицию.

- Ты гражданин другой страны, тебе никто не поверит! Менты только глумиться над тобой будут! Надо же, женщина избила!

  Я хитро улыбнулся из-под локтя:
- Мне не закшварно. Хочешь проверить?

  Ира, занесшая руку для очередного удара, вдруг посмотрела в сторону лестницы и застыла. Она нервозно облизнула губы. Опустив руки, покрытые набухающими малиновыми захлестами, я посмотрел туда, куда смотрела она, и втянул голову в плечи. У лестницы стоял Павел Львович – растерянный не меньше нашего. Лицо его овалом рта напоминало греческую театральную маску. Мы с Ириной ругались так громко, что не услышали шаги и скрип ступеней.

  Пригладив пепельно-белую бороду, Павел Львович наконец нарушил неловкое молчание:
- Вижу, вы и сами решили с ним поговорить.

- А он еще что-то натворил? – спросила Ирина, положив ремень обратно на стол. Напустив на себя непринужденный вид, она застегнула пуговицы на блузке.

- Кажется, вы еще не знаете, - покачал головой Павел Львович, - придется рассказать вам правду о вашем юном друге. Посмотрите на его правую руку.

  Вскинув брови, я на всякий случай решил не возмущаться и протянул Ирине руку. Возле запястья, прямо поверх вены темнели два ожога, покрывшиеся запекшейся кровавой коркой. Несколько дней назад на их месте были вздувшиеся волдыри, окруженные розоватым кольцом раздражения, но я, никогда не отличавшийся аккуратностью, неизбежно их содрал. Вглядевшись в ожоги, Ирина озадаченно моргнула.

- И что же это такое? – свысока посмотрел на меня Павел Львович.

- Я обжегся, - ответил я, - в кальянной…

  Поморщившись, он перевел взгляд на Ирину и проникновенно произнес:
- У вашего друга говорящая фамилия.

  До меня не сразу дошло, что я Ширяев. А когда дошло, из меня вырвался неконтролируемый смех, когда-то бывший нервным напряжением. Откинувшись к стене, я смеялся и не знал, доказывать ли Павлу Львовичу, что наркоман-правша вряд ли будет ширяться в правую руку, а колодцы, за которые он принял сигаретные ожоги, выглядят немного иначе.

– Думаешь, это смешно?! – прикрикнул Павел Львович.

  Я прыснул, надеясь сдержать смех, но расхохотался громче прежнего. Ирина будто забыла обо мне. Нахмурившись, она уставилась на Павла Львовича с нескрываемым омерзением, однако тот не обратил на это внимания.

- Видите. Он губит свое здоровье и обманывает вас. Подумайте, друг ли он вам? Не пользуется ли он вашей жалостью?

- Значит, он наркоман? – спросила Ирина. – И что он принимает, как вы считаете?
 
  Продолжая по инерции улыбаться, я вытер слезы смеха и насторожился. Расспросы Ирины были какими-то странными. Она плохо контролировала гнев. Попав под горячую руку, можно было узнать о себе много нового. Но был и противовес – Ирина легко переключалась с одного раздражителя на другой. Перенаправив ее злобу, можно было пережить конфликт с меньшими потерями. Я хорошо это знал, а вот Павел Львович, кажется, не представлял, что его ждет. Выпучив глаза, он выпалил:
- Это же очевидно. Героин!

- Героин, вот как… - протянула Ирина и посмотрела на него еще пристальнее.

- Позавчера я приехал на дачу, а он почему-то спал днем. Тогда-то я и увидел следы от инъекций, - пустился в объяснения Павел Львович, - послушайте, я немолод и во многом не разбираюсь, но у нас в университете ведется профилактическая работа. О наркомании рассказывают и нам, и студентам. Так что я отлично все знаю. Он колется три раза в день! Если не чаще!

  Ирина, озлобившаяся на меня, готовилась выплеснуть накопившийся гнев на ничего не подозревающего Павла Львовича.

- Ничего ты не знаешь! – выкрикнула она, перейдя вдруг на «ты». - Ничего! Говно у вас ведется, а не профилактическая работа! Чем вы можете помочь? Косыми взглядами? Остракизмом? Скепсисом? 

- Он живет здесь на птичьих правах, - невпопад ляпнул Павел Львович, как работник колл-центра, работающий по скрипту.

- Он деньги за съем платит, какие птичьи права?! Влад, собирай вещи, мы уезжаем!
 
  Проскочив мимо оторопевшего Павла Львовича, который перестал что-либо понимать, Ирина бегом спустилась по лестнице и зашуршала плащом. Поднявшись, я отряхнул одежду. Я взял мало вещей. Собраться было делом пяти минут. Почему-то Павел Львович мне не мешал, он лишь стоял столбом, как гоголевский городничий.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», - подумал я, накидывая пальто. Нелепое недопонимание, выросшее из подозрительности старика, могло обернуться неприятностью. В конце концов, вряд ли он вникнет в проблемы Ирины и просто так ее простит.

- Послушайте, Павел Львович, - подошел я к нему и умоляюще сложил ладони, - пожалуйста, не принимайте ее слова близко к сердцу, она из-за меня сорвалась на крик. Вам должны были рассказывать, что родственникам и друзьям зависимых тоже тяжело. Не злитесь на нее, прошу вас, она очень переживает…

- Долго ты будешь копаться?! – донесся снизу крик.

- Умоляю, войдите в ее положение. Я сегодня же поеду домой, чтобы больше не досаждать ей, соскочу сам, не буду никого третировать…

- Ширяев!

- Мне пора, а то она еще сильнее разозлится, извините… - скороговоркой пробормотал я и, ухватив чемодан за ручку, навсегда покинул дачу Павла Львовича.

  Когда мы подошли к автобусной остановке, нас уже ждало такси, отбрасывающее на обочину теплые снопы фар. Далеко за спиной низко гудели провода, а над мшистой кромкой леса мелькали крылатые силуэты. Всю дорогу Ирина сидела с закрытыми глазами и тяжело дышала, но все же молчала, а я поглаживал ее прохладные руки. Я было успокоился, но когда мы выехали на Дворянскую, а в далекой тьме мелькнула зеркальная облицовка театра, Ирина вдруг обнажила зубы и, вцепившись в черный драп пальто, притянула меня к себе. Таксист равнодушно покосился на нас через зеркало заднего вида и ничего не сказал. 

- Разве может помочь постоянное недоверие? – с горечью выпалила она мне в лицо. - Почему они шарахаются, как от прокаженных? Зачем сразу ставить на человеке крест? От предвзятого отношения только стыдно и тошно! Не помогают, а топят! При каждом промахе припоминаешь, что я опиушница! А я не вмазываюсь уже четырнадцать лет! Зачем ты делал вид, что меня не существует?

  Я осознал, что обращается Ирина не ко мне. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, словно видела за моим лицом кого-то другого, в три раза старше. Сопоставив даты, я понял, что юность Ирины пришлась на девяностые, и все вопросы сразу отпали. Девяностые в этом плане очень недвусмысленны.

  Встряхнув меня, Ирина искривила рот, и ее подбородок дрогнул:
- Почему ты ничего не объяснял? Почему сразу не сказал, что все будет так отвратительно? Лицей, скрипка, шахматы – как будто я породистая кошка для выставок! И без выставок не нужна… Сначала морозиться, а потом сунуть в ребцентр – всегда пожалуйста! Решил к старости соломку подстелить и квартирами откупиться, чтобы тебя кашкой кормили? Ну уж нет, это ты похоронишь меня, а потом сдохнешь в одиночестве! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца!

- Послушай, я не знал… - начал я, краем глаза заметив за окном сочно-зеленое мерцание.

- Останови! – вскрикнула Ирина, маниакально блеснув глазами. Оттолкнув меня, она широко улыбнулась и сунула таксисту двести рублей.

  Забирая из багажника чемодан, я успел осмотреться и узнал знакомое место. Это была аптека на Большой Московской, где я впервые купил к***н, прикинувшись хромым. Поймав настороженный взгляд таксиста, устремленный на мою шею, я с невозмутимым видом поднял воротник пальто.

- До свиданья, - буркнул таксист, но я едва его расслышал. Подхватив чемодан, я кинулся за Ириной, которая бежала к аптеке. Тяжелые каблуки ее ботинок стучали по асфальту, а серый плащ развевался за спиной, волочась по воздуху, как блестящие крылья мотылька.

- Ира, стой! – крикнул я. Рухнув на асфальт, я обхватил свободной рукой ее ноги. Протащив за собой и меня, и чемодан, Ирина пробежала еще несколько шагов.

- Отстань!

  Стряхнув мою руку, Ирина заскочила в тамбур аптеки и, игнорируя звонок, затарабанила по железной двери. Поднявшись, я попытался догнать ее, но не успел – открылась железная створка, и в окошке обнаружилось знакомое старушечье лицо, обрамленное белым колпаком и рыжей хной. И на Ирину, нездорово сверкающую глазами, и на меня, в пыльном пальто и с синяками на шее, она смотрела одинаково неприветливо. Увидев ее, я даже обрадовался. Эта точно не продаст Ирине набор самоубийцы. Тем более, ночью. Ирина наклонилась к окошку:
- Есть ф***м?

- Нет.

- Ц***л?

- Нет, - сухо отрезала фармацевт и захлопнула створку.

  Порыв Ирины сгладился, оставив ее без сил. Сидя на ступенях аптеки, она курила и угрюмо смотрела перед собой. Я сидел рядом и гладил ее по спине, а зеленое мерцание вывески окрашивало чемодан, стоящий у наших ног, акварельными отсветами.
 
  Маршрут Ирины начался в девяностых, а мой - в нулевых. Я учился в классе с углубленным английским, и большинство одноклассников волей слепого случая оказались детьми из обеспеченных семей. Выглядел я бедно, но опрятно, однако хватило и этого. Дразнили меня редко, а в остальное время просто игнорировали. Когда я попросил мать перевести меня в другую школу, она сказала, что это слишком хлопотная процедура.

  Спустя четыре года после выпуска меня занесло на встречу одноклассников, куда идти не хотелось, но пересилило любопытство. Я ожидал чего угодно, но не обыденного общения. Со мной разговаривали так, будто ничего не происходило. Будто из их памяти это стерлось. Так и подмывало убить всеобщее радушие, но решился я только на разговор тет-а-тет. В курилке я спросил у Артема, ставшего частью новой ячейки общества и молодым отцом, что он будет делать, когда его дочь начнут травить в школе.

- Когда? – переспросил Артем. – Если ее будут травить, я…

- Не если, а когда. Вы с женой немного зарабатываете.

- Чего ты взъелся? У тебя весь вечер лицо постное. Что случилось-то?

  Не все понимают злые намеки. Для своей мелочной мести я выбрал недостаточно умного собеседника.

  Стоит подтолкнуть одну костяшку домино, как вслед за ней падают и остальные. Получив крепкий удар под ребра, растянувшийся на одиннадцать лет, я упал прямо под ноги Ирине, а поднялся уже аддиктом. Это был не вопрос вероятности, а вопрос времени. Наверняка в одной из вселенных после тридцати я социально одобряемо сопьюсь.

  Придавив каблуком окурок, Ирина дернула меня за рукав:
- Почему ты молчал? Почему не поддержал меня? Ты не любишь меня, не любил ни дня. Давай, докажи, что я ошибаюсь, вскрой вены!

- Если ты так хочешь… - потянулся я к чемодану. Бритвенные лезвия лежали в наружном кармане. Это было просто: умереть я все равно не успею, зато докажу, что она ошибается.

- Нет, не надо, - торопливо сказала Ирина, остановив мою руку. Я слабо улыбнулся и положил голову ей на колени.
 
- Почему ты до сих пор не уехал? – спросила она, бережно перебирая пальцами мои волосы. - Ты мазохист?

 Я улыбнулся чуть шире. Сложно принимать решения, когда за тебя выбирает мортидо. Я прекрасно понимал, что от Ирины можно ожидать чего угодно, а наркомания повышает шансы умереть раньше срока. Возможно, в этом и заключался весь смысл.


Глава 8

3 сентября

  Пообещав снять квартиру, подходящую моему статусу, Ирина отправила меня в хостел. Отряхнувшись от песочной пыли, я надел поверх рубашки свитер, и под колючей горловиной скрылась шея, где наливались фиолетовым шесть кровоподтеков. На темнеющей коже виднелись алые полумесяцы ссадин, оставленные ногтями Ирины.

  Добравшись до хостела, где я останавливался сразу же после приезда, я заплатил за несколько дней вперед, забрался под одеяло и сразу уснул. Мне повезло: три оставшихся кровати пустовали, и я спал в полном одиночестве. Сентябрь – не самое подходящее время для туризма. Пожалуй, осенью по Золотому кольцу России путешествуют только китайцы в годах. Сквозь сон я слышал за стеной китайскую речь.

   Проснулся я в четыре часа дня. Утром прошел дождь, щедро смочив тяжелыми каплями и яблони, и щекочущую траву, и стол с плетеным креслом, так что работать пришлось на снежно-белой террасе. Под потолком висел резной черный фонарь, к которому были привязаны тонкие оранжевые ленты. Ленты шелестели на ветру, стуча крупными прозрачными бусинами, а справа, обрамленный белыми колоннами, недвижимо дремал пейзаж – крыши деревянных домов и зеленые кроны, тонущие в молочном тумане.

  В десять вечера, давясь на кухне салатом, я вдруг посмотрел перед собой и понял, как провести сегодняшнюю ночь. На стене висели три запрещающих знака, которые были понятны без слов – перечеркнутые сигарета, бутылка с рюмкой и шприц. В хостеле нельзя было принимать наркотики. Однако юридически к***н наркотиком не был, во всяком случае, пока. Я ничего не нарушу. Соседние кровати до сих пор не заняли, так что у моего досуга не будет свидетелей. А если они появятся, я просто засну. Никто ничего не заподозрит.

  Миновав Золотые ворота, я вышел на Большую Московскую. Над приземистыми зданиями не выше трех этажей раскинулась теплая тьма, и в синеватом мраке, мигающем пестрым неоном, белели закругленные арки торгового центра и проглядывали пастельные пятна домов – приглушенно-желтые, зефирно-розовые, мятно-зеленые. Пройдя мимо последней арки, я оказался перед желтым трехэтажным домом, в торце которого искрился зеленым аптечный крест.

  Чтобы не уйти из аптеки с пустыми руками, надо выглядеть не слишком потасканно, потому что характерная неряшливость и нездоровый вид выдают тебя с головой, но и не слишком опрятно, потому что опрятно выглядят тайные покупатели, засланные для проверки. Наркоманов и тайных покупателей фармацевты выкупают с первого взгляда. Разумеется, если это обычная аптека, а не торчковая, которая зарабатывает на рецептуре.

  Сегодня мне везло. В тамбуре аптеки я столкнулся с парнем и девушкой. Прислонившись к стене, парень вяло покачивал опущенной головой, а под пиджаком у него была черная футболка с надписью «Россия живет скоростями». Девушка стояла рядом, навалившись на него, и смотрела подведенными глазами в пропахший лекарствами воздух. Взгляд ее был отсутствующим, а нижняя губа чуть отвисала. Я понял, что пришел по адресу.

  За кассой сидела индифферентная женщина лет двадцати пяти. Из-под белого колпака спускалась на лоб густая каштановая челка. Мой любимый типаж. Молодые фармацевты не задают лишних вопросов и вообще не задумываются об этике. Им надо снимать жилье, возможно, платить ипотеку, кто-то еще и воспитывает детей. Словом, если бы я предложил этой женщине решить проблему вагонетки, она, фармацевт торчковой аптеки, вообще не сочла бы ее проблемой. Не думайте, что она закрывает глаза на административные нарушения - просто слепит величие необъятной родины.

  В хостел я вернулся довольный. Повесив пальто в шкаф, я пробрался через темноту комнаты, лег под одеяло и дернул за цепочку настенного светильника, который висел над кроватью. Бледно-оранжевый шар плафона налился светом. Наполовину опустошив конвалюту, я высыпал красные капсулы в рот и запил минералкой. Но сегодня к***н меня подвел. Суррогат кодеинового тепла не пришел, вместо него голова набухла спутанным сознанием, словно я разом выпил пол-литра водки. Чтобы проверить, не покинула ли меня координация, я взмахнул рукой. Рука описала в воздухе зигзаг и упала на душистое от кондиционера одеяло.

  Часть меня расстроилась, но вскоре я осознал, что сегодня к***н открылся мне с новой стороны. Я поймал себя на том, что хочу позвонить Ирине и поговорить с ней. Более того, я даже не побоялся так поздно набрать ее номер – сказалась пришедшая со стимовым эффектом смелость. К счастью, жажда деятельности столкнулась с невозможностью ровно ходить, и неспящий персонал хостела избежал общения со мной.
 
- Владислав? – вопросительно поинтересовалась Ирина, взяв трубку. – Все в порядке?

- Все прекрасно. Просто меня переполняет нежность, причем, нежность, направленная исключительно на тебя, - блаженно промямлил я, ворочая языком, - я грею тебе ладони, как снегирь.

- Да ты упоролся, Владик, - покровительственно засмеялась Ирина, - если ты и снегирь, то снегирь в клетке. Это я заперла тебя, чтобы ты не улетел.

- Я и не собирался улетать. Ира, я прикипел к тебе. Это нездоровое влечение, губительная тяга к беззвездному черному космосу, и еще страшнее, что я отлично это осознаю. Я люблю тебя и связанное с тобой эсхатологическое предчувствие, как-то живу с этой мясорубкой в голове…

- Не знаю, что ты наплел Павлу Львовичу, но сегодня он передо мной извинился, - перебила Ирина. Видимо, от моего признания в любви ей стало неуютно.

- Серьезно? – удивился я. – Что он сказал?

- Что ему следовало выражаться тактичнее. Что я смелая женщина, а у тебя еще есть шанс исправиться. Как ты это сделал?

- Просто он услышал то, что хотел услышать.

- Опиушником ради меня еще никто не прикидывался. Никто даже не приезжал, до такого просто не доходило. А ты приехал. Приехал, в отличие от всех. Я сразу поняла, что ты особенный.

  На стене затрепетала крыльями нервная тень, и в матовое стекло плафона врезался коричнево-желтый мотылек, до этого спавший в анабиозе темного угла. Он был таким крупным, что я разглядел полосатое, как у пчелы, брюшко, мозаично-пестрый рисунок крыльев и светлое пятно между ними, напоминающее очертаниями человеческий череп. Откидываясь назад, бражник раз за разом несся на плафон и с упорством самоубийцы бился лбом о стекло. Мне вдруг стало жалко страшное, но хрупкое насекомое, и я выключил светильник. Надеюсь, ночью мотылек отыщет окно.

- Тебя могут заметить, - сказала Ирина, - иди лучше спать.

  Я лежал в кромешной темноте и, заложив руки под голову, смотрел в нависающее над кроватью окно. Черное пятно порхало на фоне ночного неба, а за густым маревом туч тускло просвечивал темный серп луны.

  Я закрыл глаза, и перед веками взошло апатичное лицо матери, которая не отдавала меня в детский сад и несколько лет следила, чтобы я ни обо что не ударялся. Ее русое каре пахло сиренью. Если я ударялся, она запрещала мне плакать. Даже с возрастом от нее не ушла неживая режущая красота. До пяти лет моя нервная система была слишком расшатанной, недоразвившейся, а плач, вызванный болью или сильными эмоциями, заканчивался приступом апноэ. Горло перехватывало, синели губы, и я терял сознание. У нее были длинные пальцы с выступающими суставами. За эти несколько лет мать растратила отведенную ей меру родительской заботы, а я со своим апноэ ей изрядно надоел. К пяти годам приступы прошли.

  Сухие ладони матери погладили меня по горлу, задев костистый кадык, и под ее лицом проступило истощенное лицо Ирины, горящее зловещим энтузиазмом. В карей радужке левого глаза сверкала линза кинокамеры. Я особенный. Сливко тоже говорил своим жертвам, что они особенные.


Глава 9

5 сентября
 
  Мыльно-розовая хрущевка располагалась в конце проспекта Ленина, рядом с домом, где я пытался снять комнату у Ларисы Кирилловны. Узкий балкон выходил во двор, неподалеку находился фикс-прайс, соседствующий с аптекой, а через дорогу - «Пятерочка», внутри которой тоже была аптека. Проспект Ленина оказался благодатным местом, потому что аптеку можно было найти чуть ли не в каждом доме, и я никогда не возвращался домой с пустыми карманами. Не найдя к***н в одной аптеке, я шагал дальше, заходя по дороге в другие. Мой наркомаршрут ограничивался максимум тремя аптеками и занимал не больше получаса. Я перестал тушеваться перед кассой и уже не скрывал своих намерений, однако вырубал к***н с прежним успехом, а некоторым фармацевтам даже примелькался, не лишившись при этом их благосклонного отношения.

  Разгоралось утро. Сквозь приподнятые жалюзи пробивался свет, и на убранстве зала горизонтальными полосами лежали соломенно-желтые лучи. Широкая двуспальная кровать была застелена толстым покрывалом с изображением пенистых волн. По левую стену стояли шаткий и почти пустой, если не считать моего скудного багажа, шкаф и такой же шаткий и пустой советский секретер. В углу ютился уже не работающий телевизор, а на подоконнике лежали собачий ошейник и короткий нож с черной ручкой. По правую стену теснились стол и вытертый рыжий диван, над которым к обоям был приклеен прямоугольник фотопленки с крупным цветком сакуры. Под отстающими краями пленки можно было рассмотреть черные кластеры, состоящие из мелких точек плесени. Словом, в такой квартире вполне мог жить наркоман.

  Скрестив недоумевающие взгляды, мы с Ириной сидели на разных концах дивана. Прозрачный стакан с какао, в темной гуще которого проглядывали кубики льда, отбрасывал на стол ажурную тень. Ультимативным тоном Ирина предложила мне будущее, в котором мне предстояло стать юристом и ее постоянным любовником.

- Переступишь через себя и потерпишь. Будешь жить со мной и получать второе высшее, а потом я устрою тебя в нотариальную контору. Вечно статейками кормиться не будешь. Образование твоей страны нигде не ценится, а ты еще и русскую литературу изучал. Где это может пригодиться?

- Дело даже не в том, что я не хочу жить в России, - выдавил я, ошарашенный серьезностью ее предложения, - я не могу. Это дорого, я попросту не потяну финансово. А второе высшее, к тому же, юридическое, я не потяну еще и морально. Потратить впустую четыре года, а потом до конца жизни питать к работе отвращение? Ты понимаешь, что желаешь для меня существование Мерсо?

- Что плохого в существовании Мерсо?

- Хотя бы то, что оно довело его до убийства.

  Я отчетливо представил, как год за годом каждый день жарю яичницу, еду на трамвае в контору и до шести вечера сижу в бумажной духоте, поправляя очки, потому что зрение у меня непременно сядет, а потом возвращаюсь к женщине с хриплым голосом курильщицы, возрастными морщинками на лице и выступающими венами на руках. Яичница, трамвай, контора – так проходит год, два, три, и однажды, превратившись в шевелящийся конструктор, я возвращаюсь с работы удушающим августовским вечером, когда белесое солнце бьет по глазам особенно невыносимо. Так невыносимо, что я всаживаю Ирине нож в горло и получаю семь лет строгача.

  Сегодня Ирина не издевалась. Она действительно не понимала, что я попросту не могу выполнить ее требование. У нее в голове не укладывалось, что я не без причины выбираю дешевые варианты, в ее картине мира не было ситуаций, когда надо выбирать дешевое. Отец помог ей решить квартирный вопрос, хоть и сделал это запоздало, когда понял, что селфхарм и опиаты дочери ближе, чем семья. Я же до сих пор жил с матерью, а раньше квартира юридически принадлежала дедушке. Когда мне исполнилось восемнадцать, дедушка переписал квартиру на меня. Отца у меня не было, я его не знал, да и не горел желанием узнавать. Я не видел смысла в знакомстве с чужим человеком.

- Ты строишь из себя воспитанного, - ткнула в меня пальцем Ирина, - но иногда срываешься и ведешь себя, как ленивый выродок, которому на других просто-напросто наплевать, которого интересует только собственное благополучие.

- Ира, послушай… - начал я, но Ирина замахнулась и ударила меня кулаком по носу с такой силой, что у меня запрокинулась голова, а переносицу прострелило болью.

- Ты любишь плохое обращение и редкую ласку, - устало проговорила она, - ты отвратительный, тупой и малодушный, от тебя никакого толка! Что с тобой происходит? Может, ты думаешь о самоубийстве?

- Нет, - тихо ответил я и поднес к носу кисть.

- Зря. Подумай. 

 - Отличный совет, - прогнусавил я, осматривая пальцы. Крови я не увидел.  Встав с дивана, я вышел на балкон, нырнул под сохнущее на веревке махровое полотенце и закурил. Дышала теплом выгоревшая за лето почва, гулко хлопали за угольно-зеленым веером веток сырые простыни. Навалившись на грубую деревянную раму, я выдыхал дым, но не стряхивал пепел. Серый столбик табачного крошева опадал сам.

  Жизнь виделась мне чередой страданий, иногда разбавляемых счастьем, телесной тюрьмой, из которой, естественно, можно было сбежать. Но какой смысл в побеге, если он подразумевает абсолютное исчезновение меня? Технически это освобождение, однако чем оно может помочь и кому?

  Я разжал пальцы, и окурок, скользнув по невидимой дуге, слился с землей.

  Снова нырнув под махровое полотенце, я открыл балконную дверь и растерянно замер. Возле стакана с какао лежали бежевые пластыри и конвалюта к***на. Сжимая черную ручку ножа, подаренного мне еще в августе, Ирина резала левую руку. Я снова видел закатанные рукава блузки и бледную кожу, обсыпанную белыми каплями шрамов и темными корками ран. Ирина была спокойна и резала с такой легкостью, словно не ощущала боли, словно рука принадлежала не ей, а манекену, а она просто пилила ножом холодную резину.

- Ты что делаешь! – рванулся я к ней.

- Я запрещаю меня останавливать. Замолчи и не отвлекай, - сосредоточенно сказала Ирина, не отрывая взгляда от лезвия, - дверь закрой. Квартира дымом пропахнет.

  Мне пришлось наблюдать, как расходится под лезвием рассекаемая кожа, как свежие порезы набухают бусинами крови, которые, подрагивая, срываются с места и стекают по коже, оставляя липкий красный след. Ирина не хотела пачкать обивку дивана и держала руки на весу. Несколько жирных набухших капель упали на светлый линолеум. Склонив голову, я сдавленно зарыдал и, схватившись за голову, медленно сполз на пол. Навалившись на балконную дверь, я ощутил виском грубое дерево, нагревшееся под солнцем. Тело налилось бессилием, в солнечном сплетении заворочалась серая осенняя муть.

  Наконец Ирина отложила нож и, не обращая на меня внимания, заклеила семь свежих порезов. Встав, она принюхалась и угловато искривила рот.

- Я же просила закрыть дверь. Теперь придется проветривать. Да что с тобой не так, Влад, хватит валяться.

  Потянув за плечо, она заставила меня подняться и поволокла к дивану. Переставляя непослушные ноги, я обмякшим кулем рухнул на рыжую обивку и уткнулся в нее лбом. Ирина выдавила на ладонь половину капсул.

- Съешь, тебе надо успокоиться, - сказала она. Ухватив меня за подбородок, она высыпала красные капсулы к***на мне в рот и залила их какао. Позволив проделать всё это с собой, я сжал ее руку и опустил голову. Я пока не задавался вопросом, почему она чередует плохое отношение с хорошим, зная, как бурно я на это реагирую, не осознавал, что превращаюсь в зависимую комнатную собачку при скучающей даме. Зависимую во всех смыслах. Я будто со стороны наблюдал за собственным погружением в трясину.

  Ирина, принявшая свою половину, лежала на кровати, а я обнимал ее ноги, линованные полосами света. К***н еще не подействовал, однако предвкушение затмило тревогу, и я даже нашел его приятным. Конечно, предвкушение нельзя сравнить с приходом, но в нем есть особая прелесть, как в завязке сюжета, как в музыкальном вступлении. Обычно меня окружал черный космос, в котором изредка что-то начинало мерцать и быстро затухало, а сейчас космос вокруг сверкал. Когда в мозгу взорвалась точка тепла, и оно устремилось в тело, мне стало так хорошо, что на миг я даже забыл про существование Ирины. Зато стоило мне про нее вспомнить, как чувства, усиленные квазикодеиновым обертоном, вспыхнули ярче прежнего.
 
- Добрая, - воодушевленно пробормотал я, прижавшись щекой к мягкому бедру, обтянутому черным габардином, - любимая…


Рецензии