Ах, милый Августин! Рас-з 18плюс

Ах, милый Августин!

(случай из психиатрии или псевдо-слэш) 18+

                                         Без усов нет любви! (Ги де Мопассан)

Наконец-то, он встретил человека, при мысли о котором у него замирала душа и жизнь приобретала самые радужные цвета. И хотелось бы сделать нечто необыкновенное для милого избранника!

Хотя какой же он, восемнадцатилетний Августин, мог сделать подарок для возлюбленного? Ну, конечно, отдать в полное распоряжение самое сокровенное – свои душу и тело! И он благодарил Создателя за то, что тот внял, в конце концов, его безутешным молитвам, не отверг его за странные наклонности. Того Создателя, которого ещё месяц назад попрекал в слезах, что создал Августина таким ну… не совершенным. До того несовершенным, что юноша хотел уже, было, раньше времени завершить жизненный путь, полный душевных терзаний.

Он полюбил этого человека, как только его увидел. «Это мой идеал», – возникли в нём единственные слова. Мужественный профиль, бархатистый, слегка вибрирующий тенор, сильные и холёные руки. А самое главное – усы! Пара чёрных пик, воинственно торчащих в стороны; в них что-то было завораживающее…

Увы, милый Августин был из тех существ, которых природа по неведомому недоразумению сотворила, на первый взгляд, мужской особью. Но только – на первый, когда нечто определённое находится между ног. Зато всё остальное несло ажурный налёт женственности. Это субтильное создание имело русо-волнистую шевелюру до плеч, снежную до неприличия кожу и по-девичьи очерченные губы на круглом лице с удлинённым носиком. Разумеется, эти черты по отдельности не говорят, как деликатно выражаются в наш просвещённый 19 век в Пруссии, что перед нами урн`инг. Пусть даже большинство отвратительных бюргеров ещё злобно ворчат: «Эти несносные педерасты – настоящие нахцереры* во плоти!..»

Но благодаря постоянному просвещению уже была опубликована книга юриста-ниспровергателя Ульрихса, что они – «просто иные, третьего пола, люди». Такое заключение, случайно услышанное, слегка обнадёживало Августина. Но вот именно, что слегка и иногда.

* Нахцерер (нем.) –нежить, вампир. Вера в них была распространена в Германии и на севере нынешней Польши. Нахцерер не может сделать другого человека своим подобием посредством укуса.
**

Паренёк семенил летним днём по улице Штетина**, прислушиваясь к собственным непередаваемым для прочих ощущениям. Сегодня вечером у него состоится изумительное рандеву с милым его сердцу человеком. Он был уверен в том абсолютно. И готов был ради любимого пойти на многие жертвы. Для того он даже кое-что приобрёл в магазинчике белья!.. Правда, продавец – прилизанный хлыщ с щёточкой усов и коричневом сюртуке, скабрезно ухмыльнулся:
– Для любимой девушки покупаете?..

Фраза заставило Августина покраснеть, но он сразу взял себя в руки и процедил: «Ну, да. Для любимой». Хотя взяла досада: «В проклятом городишке все почти всё про друг друга знают! Ну, почему надо постоянно находиться настороже, чтобы не выглядеть отщепенцем? Почему он должен подстраиваться под остальных, коли он – «другой»? Когда же Европа станет настолько просвещённой, что не нужно будет скрываться по углам! Он почти терял надежду в лучшее будущее. А магазинный приказчик явно хотел показать, что тоже придерживается моды – ишь, отрастил себе какую-то щётку под носом! Раньше бороды и усы носили одни революционеры и бунтовщики, теперь их отращивают все, кому не лень. Но до усов офицера ему далековато.

– Поберегись! – услышал Августин и едва успел отскочить в сторону. Рядом пронёсся дилижанс. Его так увлекли сладостные грёзы, что он даже сошёл с тротуара на булыжную мостовую, где туда-сюда мчался конный транспорт.

**Нынешний город Щецин в Польша. Ранее входил в состав Пруссии.
**

С раннего детства ему нравилось возиться с девочками, меняя одеяние куклам и занимаясь игрушечной посудкой. Мальчишеские забавы с войнами и пиратством его не привлекали, более того, вызывали отвращение: как можно любить занятия, связанные с убийствами и страхом за личную безопасность?

Мало того, чрезмерно любившая его мамочка до пяти лет наряжала малыша в красивые платьица, которые так шли к нежно-кукольному личику.
– Ах, как ты красив, милый Августин, – умилялась родная сестра мамани и далее восклицала: – Настоящий ангелочек!

Она частенько посещала маму вместе с мужем Николаусом, у которого, кстати, тоже были прекрасный тенор и вислые смоляные усы. И когда дядюшка сажал мальчика на колени и гладил по круглой головке, тот аж замирал от удовольствия. В общем, все лелеяли и баловали Августина, что, в конце концов, сделало его неким солнцем в центре семейной Вселенной. Эдакий изнеженный нарцисс в закрытой оранжерее общего внимания родственников, росший до тринадцати лет. Правда, матери приходилось тянуть мальчика одной, так как отец умер от туберкулёза, когда ему было всего три года. Женщина работала прачкой, стирая бельё богатым господам.

Затем случилось, казалось бы, непредвиденное. Однажды дядя Николаус появился один в их доме. Мать как раз ушла в очередной раз стирать бельё в чужой дом. Августин в это время читал писателя-француза, где живописался рассказ об усах, столь необходимом атрибуте любого светского господина: «Мужчина без усов – уже не мужчина»! И далее: «Губа без усов кажется голой, как тело без одежды». Эти слова настолько запали в юную душу, что Августин мысленно повторил их неоднократно. И тут появляется дядюшка с его усами…

Мужчина стал расспрашивать подростка о том-сём как бы задумавшись; затем привлёк к себе, посадил на колени. Августин млел в его сильных, волосатых руках, не думая о чём-либо предосудительном. Внезапно дядюшка взял его на руки и понёс на кровать. Ошарашенный подросток не сопротивлялся, его одежда полетела на пол, и… В общем, поначалу было больно и даже противно от мерзких ласк. Но слёзы обиды с лихвой погасились серебряным таллером с изображением великого Кайзера.
Со временем Августин вошёл во вкус. Ему даже понравилось сочетать приятное с полезным. Ведь дядя всегда был щедр, когда в их доме больше никого не оказывалось:
– Возьми-ка денег, побалуй себя конфетами.

И милый Августин терпел, хотя тот был несносно груб в минуты близости, и позволял себе такое, что не предлагал, наверное, и своей ненаглядной супруге.  Он не особо считался с желаниями подростка, которому всё-таки больше нравилась прелюдия с объятиями и поцелуями. И ещё он терпел дядю за пышные усы – ну, никак не мог с собой совладать, когда они его интимно щекотали… Положительно нет «любви» без усов в том смысле, которое вкладывали оба заговорщика в двусмысленное для них слово.
**

Правда, необузданность нрава в обращении всё равно угнетала юного нарцисса. Совершенно никакой романтики! Тут Августин завидовал девушкам, которым преподносили и цветы, и конфеты уже за одно то, что они есть на белом свете.
Сластолюбивый юноша ненавидел весь женский род за то, что те как бы занимали отведённое ему, по его же мнению, место, за то, что им доставались прекрасные подарки, возвышенные стихи, изящные одежды и лучшие цветы. «Чем они лучше меня?! – негодовал Августин. – Только тем, что всё крутится вокруг их… прелестей? Так ведь и я могу предоставить себе подобным не меньшие удовольствия! Меня же тоже любит за них дядюшка. Думаю, и другие мужчины оценили бы, коли знали о моих изящных способностях. Вот почему с них пишут картины, лепят скульптуры? Почему ради них совершаются дурацкие подвиги?»

Это совершенно им не понималось. От того Августин готов был проклясть всех конкуренток в вечной борьбе за неизъяснимое удовольствие. Одно до поры останавливало: любившая его безмерно мать, которая и позволила увидеть этот мир, вложив в его тело жизнь. И тогда клубок чувств из вины и зависти, ненависти и раскаяния, сострадания к себе и отчаяния изводил юношу напрочь! Всё это сливалось в некую горючую смесь, сжигавшую ежечасно душу. Несколько раз Августин порывался исповедоваться в местной церкви. Однако останавливал страх, что его не поймёт даже священник.

Небольшим утешением послужила заметка из столичной газеты, которая как-то попалась на глаза. Помнится, газету принесла мать от господ. В ней журналист сообщал о «бале женоненавистников», прошедшем ещё в феврале. Содержание статьи приятно поразило: «Все общественные слои Берлина располагают своими собраниями: толстяки, лысые, холостяки, вдовцы. Так почему их должны быть лишены женоненавистники? И на днях состоялся их бал-маскарад, на который приглашались лишь тесный круг единомышленников. В большом танцзале, куда мы зашли около полуночи, лихо плясало несколько пар под звуки хорошего оркестра. Дым от курения волнами заволакивал пространство, мешая разглядывать толпу, среди которой мелькали маскарадные костюмы. …Но что это? Промелькнувшая мимо нас дама в очаровательном розовом туалете держит в углу рта сигару, дымя, как заправский драгун. Её белокурая бородка слегка замазана румянами. Сильно декольтированный «ангел» в трико рядом с нею тоже усердно затягивается папиросой. Они говорят грубыми голоса сугубо на мужские темы. У колонны клоун беседует с балериной, обняв её стройную талию. У той белокурые волосы, очерченный профиль и пышные формы. Сверкающие серьги в ушах, колье с медальоном на шее и полные плечи заставляют думать, что это «настоящая» дама. Однако балерина резко поворачивается, освобождаясь от объятий и, зевая, произносит густым басом: «Эмиль, ты сегодня невозможно скучен!» Увы, на деле балерина является приказчиком одного крупного магазина.

Нам уже чудится, что перед нами мир наизнанку… При внимательном изучении к нашему изумлению мы видим знакомые лица: моего сапожника, которого я готов был считать кем угодно, но только не «жёноненавистником» в одежде трубадура с кинжалом в руках. Его «Леонора» в подвенечном платье оказывается продавцом из табачной лавки. А вот фабрикант галстуков в странном костюме Вакха с разряженной «Дианой». Что касается «настоящих» дам, то… они держались подальше от мужчин, развлекаясь между собой».

«Писаки любят всё преувеличивать, – подумал тогда с раздражением Августин. – Без сомнения, это было очень приличное общество. Как бы я хотел туда попасть! Жаль, что прогресс ещё так далек от нашего заштатного городишки».
**

Но сегодня всё изменится. О, эти прекрасные усы офицера Германа! Августин познакомился с обер-лейтенантом пехотного полка в театре. Он ни за что бы не пошёл туда, если не прослышал, что спектакль основан на переодевании актёров в женщин, и там замешаны травести.

И надо же так случиться, что они сели рядом! Необъяснимо, но во время спектакля они несколько раз переглянулись, обмениваясь мнениями и смеясь общим шуткам со сцены.

В антракте Августин стоял в буфете, когда Герман сам подошёл к нему и заговорил. Юноша не помнил толком, что говорил обер-лейтенант. Он только гипнотически смотрел и смотрел на пышные усы собеседника; иногда переводил взгляд на красивый синий мундир офицера с эполетами и позументом. А этот пикельхауб***, третьей пикой устремившейся вверх, вообще поразил юношу. Из разговора он запомнил только, что тот вернулся с прусско-датской войны, недавно закончившейся поражением северных недругов.

– Какой вы мужественный человек… – пролепетал Августин и жеманно продолжил: – а можем мы ещё встретиться, чтобы… поговорить о бОльшем? С удовольствием послушал бы о вашей храбрости в боях.

– Разумеется, – ответствовал бравый вояка. – Я сам хотел вам предложить дальнейшее знакомство.

Милый Августин знал ответ уже заранее. Его взгляд как бы ненароком скользнул вниз и упёрся в «ствол» вояки, который при беседе резко пришёл в белых штанах в боевое положение. Видимо, офицер знал толк не только в боевых операциях, но и особых видах «любви». Юноша слышал, иные вояки не прочь напоследок провести собственные боевые «операции» в окопах, когда между жизнью и смерть один шаг.

И вот он стоит перед домом, где на третьем этаже живёт Герман. Тот сам ему написал адрес на листке, назначив поздний час. «Сейчас я коснусь его пышных, мужественных усов, – с бешено стучащим сердцем подумал в очередной раз Августин.
– О, как я полюбил его за них! Отныне мы будем навеки вдвоём, и ничто нас не разлучит! Мы уедем далеко-далеко и будем всегда счастливы».

*** Шлем с шишаком, который был распространён в прусской (германской армии) вплоть до 1-й Мировой войны.
**

Они слились в безумном поцелуе ещё в прихожей. Потом отстранились, рассматривая с необыкновенной страстью друг от друга.

– Иди в ванную комнату и приготовься, – отдал по привычке команду Герман. И Августин с томной страстью повиновался:

– Сейчас-сейчас, любимый.
И ринулся в ванную комнату. Там трепещущий урнинг живо помылся и облачился в то самое бельё из магазина – кружевные трусики и ажурный розовый пеньюар; заодно припудрил носик. «Боже, какое прекрасное чувство – делать нечто приятное для любимого человека!» – подумал он с замиранием сердца и приоткрыл дверь.

Герман уже полулежал в роскошной кровати. Золочённый подсвечник на консоли мерцал романтическими огоньками, рядом стояла винная бутылка с бокалами.

Но что это? Августин поначалу никак не мог понять, в чём дело. Он дрожащей рукой повёл сначала в сторону лица офицера, после – в сторону консоли:

– А где… Это? – потрясённый урнинг не мог произнести святое слово, в котором воплощалась вся его страсть.

– Что? – не понял, в свою очередь, Герман. – Ах, это… Ну, ты же понимаешь – сейчас в моде усы, я и купил их по случаю в парикмахерской. Хотя не очень люблю носить – раздражают кожу лица.

Усы чёрными крысиными хвостами небрежно покоились на полированной консоли. Они выглядели настолько жалко, что глаза Августина округлились от ужаса. Он опрометью вернулся в ванную комнату, схватил одежду и кинулся прочь из квартиры прямо в трусиках и пеньюаре.

– Вернись, милый! – услышал урнинг вдогонку.

– Ни за что! – крикнул в ответ Августин. – Ты растоптал во мне всё лучшее, я тебе это не прощу!

Дверь в подъезде грохнула среди ночи так, что обезумевшие от страха голуби взмыли ввысь. Там они и скрылись во мраке, словно остатки умершей от горя большой и чистой любви.


Рецензии